Так как из-за блокировок telegra у меня не работает, придется пилить все тексты сюда, даже длинные.
Полистала книгу критика Павла Руднева. Вещь, конечно. Представлена история советской послевоенной и постсоветской драматургии с 1950-х годов и до наших дней. Актуальность такого издания – вне всякого сомнения. До сих пор, кроме учебных пособий профессора Маргариты Громовой, не было книг о советской драматургической классике, да еще написанной с точки зрения человека начала XXI века.
Руднев ставил перед собой задачу подтвердить идею непрерывности развития современной пьесы в России.
К советской драматургии автор подошел радикально: во-первых, обнаружил через пьесы реконструкцию религиозного сознания в атеистическом обществе, во-вторых, показал, как она вписывалась (или не вписывалась) в мировые тренды в искусстве и философии, несмотря на существующую изоляцию. По мнению автора, советские драматурги искали альтернативные формы веры, не в форме проповедей и дидактики, а в форме поиска оснований жизни советского человека. Розовская тема детства, например, для Руднева – это своеобразные христианские заповеди. (Я тут ничего не могу сказать, надо изучать, я пересказываю книгу, чтоб вас замотивировать прочесть).
Другой важнейшей областью стала тема памяти. И советский, и постсоветский человек, теряющие ориентиры в настоящем, в реальности, не верящий в будущее, находил себя в ретроспективе. Именно поэтому в советском театре так важны были исторические пьесы, интерпретация классики, обращение к «вечным» сюжетам.
Из советского пула драматургов, помимо Розова, Рудневым проанализированы пьесы Алексея Арбузова, Александра Володина, Александра Вампилова, Аллы Соколовой, Александра Гельмана, Игнатия Дворецкого, Александра Мишарина, Виктора Славкина, Владимира Арро. Эта часть особенно интересна тем, что, хотя в ней практически отсутствуют библиографические сведения об авторах, есть немало описаний реакции критиков, зрителей и коллег драматургов и режиссеров на их постановки. Это помогает представить контекст, в котором работали авторы, и оценить их эксперименты по достоинству.
Например, в очерке о Володине приведено коллективное письмо драматургу в «Театральной жизни» 1959 года, в котором его призывали к ответу за «грубый, плохой язык» пьесы: «Зачем же сознательно заставлять говорить людей таким искалеченным, засоренным, замусоренным вульгаризмами языком?.. И почему они все так тоскливо, так плохо живут? И так трудно и неумело объясняются между собой?»
Переход к новой драматургии представлен очерками о драматургии Людмилы Петрушевской, Венедикта Ерофеева, Владимира Сорокина, Алексея Шипенко. Творчество Петрушевской Руднев рассматривает, актуализируя ее революционность: новая концепция героя – «маленький человек», который «живет себе и живет», без всякого желания подвига, даже поступка, но при этом непотопляем; разрушение мифа о российской интеллигенции; «ноль-позиция», которая здесь рассматривается как аналог «объективизированной прозы»; знаменитый «телефонный реализм» ее языка; наконец – атрибуты абсурдистской эстетики.
Будучи театральным критиком, Руднев много внимания уделяет постановкам. Практически весь очерк о Сорокине посвящен анализу того, что смогли поставить по пьесам этого автора, драматургическая судьба которого пока не сложилась: спектакли «Клаустрофобия» Льва Додина, «Землянка» Вадима Жакевича, «Щи» и «Dostoevsky-trip» Валерия Беляковича, «Дисморфомания» Алексея Левинского и «Не Гамлет» Андрея Могучего. #теория #критика #драматургия
Полистала книгу критика Павла Руднева. Вещь, конечно. Представлена история советской послевоенной и постсоветской драматургии с 1950-х годов и до наших дней. Актуальность такого издания – вне всякого сомнения. До сих пор, кроме учебных пособий профессора Маргариты Громовой, не было книг о советской драматургической классике, да еще написанной с точки зрения человека начала XXI века.
Руднев ставил перед собой задачу подтвердить идею непрерывности развития современной пьесы в России.
К советской драматургии автор подошел радикально: во-первых, обнаружил через пьесы реконструкцию религиозного сознания в атеистическом обществе, во-вторых, показал, как она вписывалась (или не вписывалась) в мировые тренды в искусстве и философии, несмотря на существующую изоляцию. По мнению автора, советские драматурги искали альтернативные формы веры, не в форме проповедей и дидактики, а в форме поиска оснований жизни советского человека. Розовская тема детства, например, для Руднева – это своеобразные христианские заповеди. (Я тут ничего не могу сказать, надо изучать, я пересказываю книгу, чтоб вас замотивировать прочесть).
Другой важнейшей областью стала тема памяти. И советский, и постсоветский человек, теряющие ориентиры в настоящем, в реальности, не верящий в будущее, находил себя в ретроспективе. Именно поэтому в советском театре так важны были исторические пьесы, интерпретация классики, обращение к «вечным» сюжетам.
Из советского пула драматургов, помимо Розова, Рудневым проанализированы пьесы Алексея Арбузова, Александра Володина, Александра Вампилова, Аллы Соколовой, Александра Гельмана, Игнатия Дворецкого, Александра Мишарина, Виктора Славкина, Владимира Арро. Эта часть особенно интересна тем, что, хотя в ней практически отсутствуют библиографические сведения об авторах, есть немало описаний реакции критиков, зрителей и коллег драматургов и режиссеров на их постановки. Это помогает представить контекст, в котором работали авторы, и оценить их эксперименты по достоинству.
Например, в очерке о Володине приведено коллективное письмо драматургу в «Театральной жизни» 1959 года, в котором его призывали к ответу за «грубый, плохой язык» пьесы: «Зачем же сознательно заставлять говорить людей таким искалеченным, засоренным, замусоренным вульгаризмами языком?.. И почему они все так тоскливо, так плохо живут? И так трудно и неумело объясняются между собой?»
Переход к новой драматургии представлен очерками о драматургии Людмилы Петрушевской, Венедикта Ерофеева, Владимира Сорокина, Алексея Шипенко. Творчество Петрушевской Руднев рассматривает, актуализируя ее революционность: новая концепция героя – «маленький человек», который «живет себе и живет», без всякого желания подвига, даже поступка, но при этом непотопляем; разрушение мифа о российской интеллигенции; «ноль-позиция», которая здесь рассматривается как аналог «объективизированной прозы»; знаменитый «телефонный реализм» ее языка; наконец – атрибуты абсурдистской эстетики.
Будучи театральным критиком, Руднев много внимания уделяет постановкам. Практически весь очерк о Сорокине посвящен анализу того, что смогли поставить по пьесам этого автора, драматургическая судьба которого пока не сложилась: спектакли «Клаустрофобия» Льва Додина, «Землянка» Вадима Жакевича, «Щи» и «Dostoevsky-trip» Валерия Беляковича, «Дисморфомания» Алексея Левинского и «Не Гамлет» Андрея Могучего. #теория #критика #драматургия