Двенадцать тысяч монет
28 августа 2002 года я приехал в Петербург и с тех пор прожил здесь больше, чем где-либо ещё. За это время город успел мне надоесть, разонравиться и понравиться заново раза четыре, что примерно соответствует нормальному ходу длинных отношений.
Петербург я полюбил окончательно в те времена, когда из него уехали почти все, с кем я близко дружил. Кто-то в Москву за деньгами, кто-то дальше и без обратного билета, и город на пару сезонов сделался гулким, как квартира после переезда, где мебель вывезли, а обои остались.
Меня тогда регулярно хантили московские сетевые агентства. Один разговор помню до сих пор: девушка из HR подробно описала мне офис, вид из окна, страховку и цифру, а потом спросила, когда я смогу переехать. Я честно ответил, что никогда. В её мире это была переговорная позиция, поэтому оффер она поднимала ещё дважды.
Москва всегда была для меня как любовница: там кайфово тусоваться, красиво ужинать, где-то шляться до утра и уезжать первым Сапсаном с чувством, что всё прошло отлично именно потому, что закончилось. Жить с ней я бы не смог.
Петербург в этом смысле совсем другой, он не особенно старается тебе понравиться. Здесь есть всё то, за что этот город принято ругать: восемь месяцев серого неба и ветер, который дует одновременно со всех сторон. И всё то, за что любить: неспешность, некоторая всеобщая утомлённая утончённость, привычка людей быть странными и не считать это проблемой.
Вот сейчас девять утра, я пью кофе в уличном кафе на Большом проспекте, и на эти мысли меня натолкнул смол-толк с соседкой по столику, женщиной примерно за восемьдесят. Выяснилось, что она сорок лет проработала в Эрмитаже и всю жизнь описывала одну коллекцию монет. Двенадцать тысяч штук. Я спросил, не жалко ли было потратить на это столько времени, и она посмотрела на меня с искренним удивлением и сказала, что это, вообще-то, довольно быстро.
И правда, зачем вообще спешить?
28 августа 2002 года я приехал в Петербург и с тех пор прожил здесь больше, чем где-либо ещё. За это время город успел мне надоесть, разонравиться и понравиться заново раза четыре, что примерно соответствует нормальному ходу длинных отношений.
Петербург я полюбил окончательно в те времена, когда из него уехали почти все, с кем я близко дружил. Кто-то в Москву за деньгами, кто-то дальше и без обратного билета, и город на пару сезонов сделался гулким, как квартира после переезда, где мебель вывезли, а обои остались.
Меня тогда регулярно хантили московские сетевые агентства. Один разговор помню до сих пор: девушка из HR подробно описала мне офис, вид из окна, страховку и цифру, а потом спросила, когда я смогу переехать. Я честно ответил, что никогда. В её мире это была переговорная позиция, поэтому оффер она поднимала ещё дважды.
Москва всегда была для меня как любовница: там кайфово тусоваться, красиво ужинать, где-то шляться до утра и уезжать первым Сапсаном с чувством, что всё прошло отлично именно потому, что закончилось. Жить с ней я бы не смог.
Петербург в этом смысле совсем другой, он не особенно старается тебе понравиться. Здесь есть всё то, за что этот город принято ругать: восемь месяцев серого неба и ветер, который дует одновременно со всех сторон. И всё то, за что любить: неспешность, некоторая всеобщая утомлённая утончённость, привычка людей быть странными и не считать это проблемой.
Вот сейчас девять утра, я пью кофе в уличном кафе на Большом проспекте, и на эти мысли меня натолкнул смол-толк с соседкой по столику, женщиной примерно за восемьдесят. Выяснилось, что она сорок лет проработала в Эрмитаже и всю жизнь описывала одну коллекцию монет. Двенадцать тысяч штук. Я спросил, не жалко ли было потратить на это столько времени, и она посмотрела на меня с искренним удивлением и сказала, что это, вообще-то, довольно быстро.
И правда, зачем вообще спешить?