Продолжаем про неочевидные сопоставления.
Все вот читали и любят Ильфа и Петрова: две великолепных истории про поиски макгаффина, смешных до слез и местами по-настоящему великих. Кто их не знает: блестящего Остапа Бендера, жалкого Кису Воробьянинова, еще более жалкого Паниковского, простака Балаганова.
Кто не любит Ильфа и Петрова!
Я тоже люблю, но «странною любовью» — в какой-то момент оптика съехала куда-то не туда, и уже не не могу читать их по-старому.
Начну с простого примера:
— Отдайте мне мои деньги, — шепелявил он, — я совсем бедный! Я год не был в бане. Я старый. Меня девушки не любят.
— Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ, — сказал Бендер. — Может быть, там помогут.
Все эту шутку знают: хехе, напиши в Спортлото, может они как-нибудь сделают, чтобы девушки таких любили, как ты.
Вот так это выглядит без контекста.
А теперь с контекстом: немецкая Всемирная лига сексуальных реформ, во главе с открытым гомосексуалом Хиршфельдом, занималась вопросами прав женщин, декриминализацией абортов и, главное, вопросами терпимости к геям (остальные буквы аббревиатуры тогда еще не придумали). Фашисты, впрочем, быстро всё разгромили и Хиршфельда из Германии выгнали.
То есть на каком-то плане это не шутка про «напишите в Спортлото», это шутка про «раз девушки не любят, ну мож геи помогут».
И вот везде так — где видишь современный книжке контекст, лезет такое мурло, что удивительно.
Метрдотель на Турксибе, который «Антон Павловича кормил, принца Вюртембергского!», по высшему разряду сервирует стол, который за пять секунд разносят голодные журналисты и орут «Где же суп, папаша?»
Потом он пьяный едет в своем дурацком фраке на мотодрезине и кричит :«Приеду домой и умру! Вспомнят тогда Ивана Осиповича. Сервируй, скажут, банкетный стол на восемьдесят четыре персоны, к свиньям собачьим. А ведь некому будет! Нет Ивана Осиповича Трикартова! Скончался!»
Очень мне его жалко — плюнули в душу, в дело жизни. Ишь тоже дело жизни дурацкое, че там сервировать, пф, на 84 персоны, делов-то, любой дурак справится! Сервировать, ишь чего! Похаваем и так! Не графья! Чего не смеетесь? Не смешно? Не поняли? Это Россия!
Воробьянинов, мерзкий, жадный, порочный старикашка-сладострастник — это же «вот такие эти дворяне и были, да-да». Там еще есть пара глав в черновиках, слава богу, выкинутых перед публикацией — там он просто отвратителен, заражает каких-то своих баб сифилисом в Париже и морально разлагается самыми изощренными способами.
Там же везде враг — в «12 стульях» это «прошлые люди», бывшие дворяне, купцы, прочие «захребетники», в «Золотом теленке» — внутренние враги, подпольщики, жулики, симулянты. Берлага спасается от чистки в дурдоме — уморительно смешной дурдом, конечно же — но его разоблачает вернувшийся из отпуска главный врач. Весело!
Эмм, а после чистки он куда? 1931 год: два года как создан ГУЛАГ, через Соловки уже прошли тысячи людей. Интересно, почему это Берлага так боится чистки, что случилось?
Если вот это все держать в голове, понимаешь, почему так ненавидели Ильфа и Петрова в эмиграции — это ведь «симоньяно-соловьев», только молодой, наглый и до ужаса талантливый.
Шли годы. Как бутылочный осколок сглаживается морской волной в красивый камешек, так и две этих книжки вода истории сгладила и обточила в шедевр.
Все вот читали и любят Ильфа и Петрова: две великолепных истории про поиски макгаффина, смешных до слез и местами по-настоящему великих. Кто их не знает: блестящего Остапа Бендера, жалкого Кису Воробьянинова, еще более жалкого Паниковского, простака Балаганова.
Кто не любит Ильфа и Петрова!
Я тоже люблю, но «странною любовью» — в какой-то момент оптика съехала куда-то не туда, и уже не не могу читать их по-старому.
Начну с простого примера:
— Отдайте мне мои деньги, — шепелявил он, — я совсем бедный! Я год не был в бане. Я старый. Меня девушки не любят.
— Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ, — сказал Бендер. — Может быть, там помогут.
Все эту шутку знают: хехе, напиши в Спортлото, может они как-нибудь сделают, чтобы девушки таких любили, как ты.
Вот так это выглядит без контекста.
А теперь с контекстом: немецкая Всемирная лига сексуальных реформ, во главе с открытым гомосексуалом Хиршфельдом, занималась вопросами прав женщин, декриминализацией абортов и, главное, вопросами терпимости к геям (остальные буквы аббревиатуры тогда еще не придумали). Фашисты, впрочем, быстро всё разгромили и Хиршфельда из Германии выгнали.
То есть на каком-то плане это не шутка про «напишите в Спортлото», это шутка про «раз девушки не любят, ну мож геи помогут».
И вот везде так — где видишь современный книжке контекст, лезет такое мурло, что удивительно.
Метрдотель на Турксибе, который «Антон Павловича кормил, принца Вюртембергского!», по высшему разряду сервирует стол, который за пять секунд разносят голодные журналисты и орут «Где же суп, папаша?»
Потом он пьяный едет в своем дурацком фраке на мотодрезине и кричит :«Приеду домой и умру! Вспомнят тогда Ивана Осиповича. Сервируй, скажут, банкетный стол на восемьдесят четыре персоны, к свиньям собачьим. А ведь некому будет! Нет Ивана Осиповича Трикартова! Скончался!»
Очень мне его жалко — плюнули в душу, в дело жизни. Ишь тоже дело жизни дурацкое, че там сервировать, пф, на 84 персоны, делов-то, любой дурак справится! Сервировать, ишь чего! Похаваем и так! Не графья! Чего не смеетесь? Не смешно? Не поняли? Это Россия!
Воробьянинов, мерзкий, жадный, порочный старикашка-сладострастник — это же «вот такие эти дворяне и были, да-да». Там еще есть пара глав в черновиках, слава богу, выкинутых перед публикацией — там он просто отвратителен, заражает каких-то своих баб сифилисом в Париже и морально разлагается самыми изощренными способами.
Там же везде враг — в «12 стульях» это «прошлые люди», бывшие дворяне, купцы, прочие «захребетники», в «Золотом теленке» — внутренние враги, подпольщики, жулики, симулянты. Берлага спасается от чистки в дурдоме — уморительно смешной дурдом, конечно же — но его разоблачает вернувшийся из отпуска главный врач. Весело!
Эмм, а после чистки он куда? 1931 год: два года как создан ГУЛАГ, через Соловки уже прошли тысячи людей. Интересно, почему это Берлага так боится чистки, что случилось?
Если вот это все держать в голове, понимаешь, почему так ненавидели Ильфа и Петрова в эмиграции — это ведь «симоньяно-соловьев», только молодой, наглый и до ужаса талантливый.
Шли годы. Как бутылочный осколок сглаживается морской волной в красивый камешек, так и две этих книжки вода истории сгладила и обточила в шедевр.