Репост из: Неантропная телесность
АНОНИМНАЯ МАТЕРИАЛЬНОСТЬ ТЕЛА
Тело – самое близкое, и одновременно отчасти чужое мне, потому что я им не управляю и не знаю его полностью, его процессы внутри меня анонимны.
Материальность тела обнаруживается через переживание его неподконтрольности. В классической картине мира субъект – источник происходящего: я захотел это сделать, и я это сделал. Но тело постоянно демонстрирует процессы противоположного типа: что-то происходит внутри меня со мной, и мое сознание оказывается лишь наблюдателем происходящего. Например, случайно смахнув чашку со стола, рука автоматически ее подхватывает; в душном автобусе сознание плывет, и вот оно потеряно – это узнаешь постфактум, после того как вдохнул пары нашатырного спирта.
Феноменология Мерло-Понти переворачивает картезианскую схему взаимоотношений души и тела, согласно которой сначала есть я как субъект, а тело — это принадлежащий мне инструмент. У человеческого тела как очень древней живой структуры есть собственное животное и эволюционное прошлое. До того как ты начал осознавать себя, рассуждать и говорить “это я”, тело уже жило – дышало, переваривало пищу, реагировало на боль, тепло, прикосновения. Оно уже обладает своим способом ориентироваться в мире.
В теле есть очень древние системы боли, страха, голода, автоматических защитных реакций и прочих механизмов, которые возникли задолго до появления Homo sapiens, но они самим человеком переживаются “по-человечески”. Это означает, что у нас есть несколько типов телесного прошлого – автобиографическое, натальное – прошлое нашего существования, тот отрезок времени, который мы никогда не переживали как сознательные субъекты, а также филогенетическое – эволюционное прошлое вида. Строение позвоночника, нервной системы и органов человека имеет историю, начавшуюся задолго до появления людей. Поэтому когда я смотрю на собственное тело, перед мной находится результат миллиардов лет эволюции.
Феноменологически наше сознание мыслит тело как человеческое, и оно отчуждено от тех процессов, благодаря которым тело существует. Благодаря доисторической инаковости я существую как субъект. Мое тело объективно простирается дальше чем тело, которое я в сознании переживаю как свое. Тело обладает эволюционной, эмбриологической и филогенетической глубиной, которые существовали до возникновения меня, и все это оказывается отчужденным для индивидуальной памяти, не способной осознать эти эволюционные формации в полной мере.
Дилан Тригг указывает на то, что генеалогически через тело мы сохраняет устойчивую связь с доисторическим и архиископаемым, где человеческое и нечеловеческое нераздельно переплетаются внутри организменных организаций наших дочеловеческих предков:
“Этот double bind представляет собой парадокс. С одной стороны, в плоти наших тел мы обнаруживаем материальность, которая ведет нас к инопланетному, чужому существованию. С другой – этот иной мир остается доступным для нас, поскольку дан нам именно как человеческим субъектам”.
Александр Ветушинский предлагает понимать материальность не только через протяженность или положение в пространстве, но и через возможность вещи "подставить" нас. В этом смысле “материя – это имя предельно иного, чужого, чужеродного”. Такая формула особенно точно работает применительно к телу: его материальность обнаруживается прежде всего тогда, когда оно перестает послушно совпадать с нашими намерениями.
Переживаемое тело действительно дано мне как мое собственное: я хожу в спортзал, наслаждаюсь едой, плаваю в море. Тело отчасти подчиняется моим желаниям – две минуты можно простоять в планке, что, называется, “на характере”, но его сил уже не хватает на третью минуту. А тем временем протекают едва замечаемые процессы тайной жизни – действуют пищеварение, клетки делятся и обновляются, происходят процессы, которые могут, но не обязаны быть содержанием моего сознательного опыта. И этот тот самый анонимный слой существования, который не принадлежит отдельному субъекту.
Тело – самое близкое, и одновременно отчасти чужое мне, потому что я им не управляю и не знаю его полностью, его процессы внутри меня анонимны.
Материальность тела обнаруживается через переживание его неподконтрольности. В классической картине мира субъект – источник происходящего: я захотел это сделать, и я это сделал. Но тело постоянно демонстрирует процессы противоположного типа: что-то происходит внутри меня со мной, и мое сознание оказывается лишь наблюдателем происходящего. Например, случайно смахнув чашку со стола, рука автоматически ее подхватывает; в душном автобусе сознание плывет, и вот оно потеряно – это узнаешь постфактум, после того как вдохнул пары нашатырного спирта.
Феноменология Мерло-Понти переворачивает картезианскую схему взаимоотношений души и тела, согласно которой сначала есть я как субъект, а тело — это принадлежащий мне инструмент. У человеческого тела как очень древней живой структуры есть собственное животное и эволюционное прошлое. До того как ты начал осознавать себя, рассуждать и говорить “это я”, тело уже жило – дышало, переваривало пищу, реагировало на боль, тепло, прикосновения. Оно уже обладает своим способом ориентироваться в мире.
В теле есть очень древние системы боли, страха, голода, автоматических защитных реакций и прочих механизмов, которые возникли задолго до появления Homo sapiens, но они самим человеком переживаются “по-человечески”. Это означает, что у нас есть несколько типов телесного прошлого – автобиографическое, натальное – прошлое нашего существования, тот отрезок времени, который мы никогда не переживали как сознательные субъекты, а также филогенетическое – эволюционное прошлое вида. Строение позвоночника, нервной системы и органов человека имеет историю, начавшуюся задолго до появления людей. Поэтому когда я смотрю на собственное тело, перед мной находится результат миллиардов лет эволюции.
Феноменологически наше сознание мыслит тело как человеческое, и оно отчуждено от тех процессов, благодаря которым тело существует. Благодаря доисторической инаковости я существую как субъект. Мое тело объективно простирается дальше чем тело, которое я в сознании переживаю как свое. Тело обладает эволюционной, эмбриологической и филогенетической глубиной, которые существовали до возникновения меня, и все это оказывается отчужденным для индивидуальной памяти, не способной осознать эти эволюционные формации в полной мере.
Дилан Тригг указывает на то, что генеалогически через тело мы сохраняет устойчивую связь с доисторическим и архиископаемым, где человеческое и нечеловеческое нераздельно переплетаются внутри организменных организаций наших дочеловеческих предков:
“Этот double bind представляет собой парадокс. С одной стороны, в плоти наших тел мы обнаруживаем материальность, которая ведет нас к инопланетному, чужому существованию. С другой – этот иной мир остается доступным для нас, поскольку дан нам именно как человеческим субъектам”.
Александр Ветушинский предлагает понимать материальность не только через протяженность или положение в пространстве, но и через возможность вещи "подставить" нас. В этом смысле “материя – это имя предельно иного, чужого, чужеродного”. Такая формула особенно точно работает применительно к телу: его материальность обнаруживается прежде всего тогда, когда оно перестает послушно совпадать с нашими намерениями.
Переживаемое тело действительно дано мне как мое собственное: я хожу в спортзал, наслаждаюсь едой, плаваю в море. Тело отчасти подчиняется моим желаниям – две минуты можно простоять в планке, что, называется, “на характере”, но его сил уже не хватает на третью минуту. А тем временем протекают едва замечаемые процессы тайной жизни – действуют пищеварение, клетки делятся и обновляются, происходят процессы, которые могут, но не обязаны быть содержанием моего сознательного опыта. И этот тот самый анонимный слой существования, который не принадлежит отдельному субъекту.