Репост из: Камертон
Читаем «Большую книгу» вместе. Сегодня: «Попович» С.Шаргунова
«Ну, как другая жизнь это интересно,
а в литературном отношении ничего особенного…».
О.Балла, литкритик, редактор
*
«Слушай, это, по-моему, лучшее, что обо мне написано.
Мне резко захотелось с тобой выпить хотя бы пару рюмок».
А.Бычков, победитель премии А.Белого
Роман Сергея Шаргунова «Попович» оставляет довольно странное послевкусие, если не сказать, амбре. Его трудно назвать совсем уж беспомощной книгой: автор умеет лицезреть деталь, иногда удачно схватывает интонацию, слышит бытовую речь, знает церковную среду и бесспорно стремится наполнить повествование живой фактурой. Но — именно сия «фактура» в кавычках постепенно становится главной проблемой «романа» в кавычках, а точнее, сэлинджеровского роуд-муви без кавычек: поле-муви, лесо-муви, мухо-муви, пьяно-сексо-муви… А ежели совсем коротко, «Попович» порой напоминает недоделанного Пришвина. У Пришвина наблюдение за травой, птицей, болотом или лесным светом никогда не существует только потому, что писатель эту траву увидел. Деталь пронизывает личность автора, становится частью мысли, состояния, внутреннего движения. Природа у него — не дневниковый каталог.
От Шаргунова веет… непрофессионализмом, что ли (не будем незаслуженно кидаться «графоманиями»). Возникает тугое ощущение: чукча заприметил — тут же записал. Вот сосна. Вот болотце. Кошка. Змея. Вот церковная утварь. Вот машина. Мальчишки. Речка. Ещё какая-нибудь подробность внешности. Потом ещё одна. И ещё… Тьфу ты!.. Писатель будто боится оставить пространство неназванным. От сего парадокс: подробностей чрезвычайно много, а художественной «твардовской» плотности — тривиально маловато. [У меня ваще такое чувство, что я разбираю чьё-то по-пионерски надутое творение полвека назад, в достославном СССР, где с писательством было ой как непросто…]
Хороший пример — эпизод поездки с отцом Демьяном. Герои едут через местность, и священник буквально превращается в экскурсовода: рассказывает «о каждом склоне и каждой деревеньке»; тут же — сообщение о церкви, затем легенда о старой битве, объяснение происхождения названия, сведения о наводнении, Монголии и разливе реки. Сам текст практически проговаривает собственную проблему: герой слушает человека, который говорит «убеждённым тоном экскурсовода». Но экскурсоводом здесь становится не только отец Демьян. Экскурсоводом регулярно становится сам роман, сиречь бумага, требующая уважения — либо, по крайней мере, достойного её употребления.
«Ну, как другая жизнь это интересно,
а в литературном отношении ничего особенного…».
О.Балла, литкритик, редактор
*
«Слушай, это, по-моему, лучшее, что обо мне написано.
Мне резко захотелось с тобой выпить хотя бы пару рюмок».
А.Бычков, победитель премии А.Белого
Роман Сергея Шаргунова «Попович» оставляет довольно странное послевкусие, если не сказать, амбре. Его трудно назвать совсем уж беспомощной книгой: автор умеет лицезреть деталь, иногда удачно схватывает интонацию, слышит бытовую речь, знает церковную среду и бесспорно стремится наполнить повествование живой фактурой. Но — именно сия «фактура» в кавычках постепенно становится главной проблемой «романа» в кавычках, а точнее, сэлинджеровского роуд-муви без кавычек: поле-муви, лесо-муви, мухо-муви, пьяно-сексо-муви… А ежели совсем коротко, «Попович» порой напоминает недоделанного Пришвина. У Пришвина наблюдение за травой, птицей, болотом или лесным светом никогда не существует только потому, что писатель эту траву увидел. Деталь пронизывает личность автора, становится частью мысли, состояния, внутреннего движения. Природа у него — не дневниковый каталог.
От Шаргунова веет… непрофессионализмом, что ли (не будем незаслуженно кидаться «графоманиями»). Возникает тугое ощущение: чукча заприметил — тут же записал. Вот сосна. Вот болотце. Кошка. Змея. Вот церковная утварь. Вот машина. Мальчишки. Речка. Ещё какая-нибудь подробность внешности. Потом ещё одна. И ещё… Тьфу ты!.. Писатель будто боится оставить пространство неназванным. От сего парадокс: подробностей чрезвычайно много, а художественной «твардовской» плотности — тривиально маловато. [У меня ваще такое чувство, что я разбираю чьё-то по-пионерски надутое творение полвека назад, в достославном СССР, где с писательством было ой как непросто…]
Хороший пример — эпизод поездки с отцом Демьяном. Герои едут через местность, и священник буквально превращается в экскурсовода: рассказывает «о каждом склоне и каждой деревеньке»; тут же — сообщение о церкви, затем легенда о старой битве, объяснение происхождения названия, сведения о наводнении, Монголии и разливе реки. Сам текст практически проговаривает собственную проблему: герой слушает человека, который говорит «убеждённым тоном экскурсовода». Но экскурсоводом здесь становится не только отец Демьян. Экскурсоводом регулярно становится сам роман, сиречь бумага, требующая уважения — либо, по крайней мере, достойного её употребления.