Я весь день думала, писать об этом или нет.
Наверное, потому что я врач и мне очень не хочется превращать любую сложную ситуацию в больнице в публичную войну «пациенты против врачей». Я прекрасно знаю, что такое стационар, нагрузка, нехватка людей, бесконечные дежурства и решения, которые приходится принимать на ходу.
Но сейчас я в первую очередь внучка. Моя бабушка находится в терапевтическом отделении ГКБ им. Пирогова в Оренбурге. Ей 82 года, она в тяжёлом состоянии, очень слабая. На ней браслет, означающий, что передвигаться она должна на кресле-коляске.
И вот здесь начинается та часть истории, которую я до сих пор не могу спокойно уложить в голове.
Родственников к ней в палату не пускали. И бабушка сама спустилась вниз, чтобы увидеть своего мужа и дочь.
Сама!!!
Женщина, которой по состоянию положено передвигаться на коляске, пошла по больнице, потому что её близкие не могли попасть к ней.
Она еле дошла.
И меня больше всего задевает даже не то, что нас не пустили. Я могу представить санитарные ограничения, режим отделения, конкретные медицинские причины — всё это можно объяснить.
Я не могу понять другого: почему итогом этих правил стало то, что тяжёлый маломобильный пациент сам пошёл искать свою семью.
Позже нас всё-таки пустили. Но произошло это только после того, как в ситуацию лично включились мои коллеги-врачи из Оренбурга и позвонили в больницу.
И это тоже оставило у меня очень неприятный вопрос. Если посещение действительно было запрещено — почему звонок другого врача вдруг сделал его возможным?
А если объективного запрета не было — почему пожилому человеку и его семье вообще пришлось проходить через всё это?
Есть ещё вопросы по медицинскому наблюдению, в том числе после переливания компонентов крови. Здесь я пока намеренно не делаю публичных выводов. Я запросила проверку и медицинскую документацию, потому что хочу опираться не на впечатления родственников, а на факты: кто проводил трансфузию, кто наблюдал бабушку после неё, в какое время проводились осмотры и что отражено в истории болезни.
При этом бабушка заранее оформила письменное согласие на предоставление медицинской информации членам семьи. То есть проблема не в том, что мы какие-то посторонние люди, которые требуют рассказать чужую медицинскую тайну.
Мы её семья. И она сама письменно разрешила врачам с нами общаться.
Я очень не хочу, чтобы эта история превращалась в травлю конкретных людей.
Мне нужны простые ответы.
- Почему женщина, которой нужна коляска, сама шла к родственникам?
- Кто в этот момент отвечал за её безопасность?
- Почему близкие не могли попасть к ней, а после звонка коллег внезапно смогли?
- Почему при письменном согласии бабушки семье так трудно было получить нормальную связь с лечащим врачом?
- И кто и как наблюдал её после переливания крови?
Я направляю официальные обращения в больницу и контролирующие органы.
И пока она там, мне нужно понимать, что человек, который физически не может за себя нормально постоять, действительно находится в безопасности.
Наверное, потому что я врач и мне очень не хочется превращать любую сложную ситуацию в больнице в публичную войну «пациенты против врачей». Я прекрасно знаю, что такое стационар, нагрузка, нехватка людей, бесконечные дежурства и решения, которые приходится принимать на ходу.
Но сейчас я в первую очередь внучка. Моя бабушка находится в терапевтическом отделении ГКБ им. Пирогова в Оренбурге. Ей 82 года, она в тяжёлом состоянии, очень слабая. На ней браслет, означающий, что передвигаться она должна на кресле-коляске.
И вот здесь начинается та часть истории, которую я до сих пор не могу спокойно уложить в голове.
Родственников к ней в палату не пускали. И бабушка сама спустилась вниз, чтобы увидеть своего мужа и дочь.
Сама!!!
Женщина, которой по состоянию положено передвигаться на коляске, пошла по больнице, потому что её близкие не могли попасть к ней.
Она еле дошла.
И меня больше всего задевает даже не то, что нас не пустили. Я могу представить санитарные ограничения, режим отделения, конкретные медицинские причины — всё это можно объяснить.
Я не могу понять другого: почему итогом этих правил стало то, что тяжёлый маломобильный пациент сам пошёл искать свою семью.
Позже нас всё-таки пустили. Но произошло это только после того, как в ситуацию лично включились мои коллеги-врачи из Оренбурга и позвонили в больницу.
И это тоже оставило у меня очень неприятный вопрос. Если посещение действительно было запрещено — почему звонок другого врача вдруг сделал его возможным?
А если объективного запрета не было — почему пожилому человеку и его семье вообще пришлось проходить через всё это?
Есть ещё вопросы по медицинскому наблюдению, в том числе после переливания компонентов крови. Здесь я пока намеренно не делаю публичных выводов. Я запросила проверку и медицинскую документацию, потому что хочу опираться не на впечатления родственников, а на факты: кто проводил трансфузию, кто наблюдал бабушку после неё, в какое время проводились осмотры и что отражено в истории болезни.
При этом бабушка заранее оформила письменное согласие на предоставление медицинской информации членам семьи. То есть проблема не в том, что мы какие-то посторонние люди, которые требуют рассказать чужую медицинскую тайну.
Мы её семья. И она сама письменно разрешила врачам с нами общаться.
Я очень не хочу, чтобы эта история превращалась в травлю конкретных людей.
Мне нужны простые ответы.
- Почему женщина, которой нужна коляска, сама шла к родственникам?
- Кто в этот момент отвечал за её безопасность?
- Почему близкие не могли попасть к ней, а после звонка коллег внезапно смогли?
- Почему при письменном согласии бабушки семье так трудно было получить нормальную связь с лечащим врачом?
- И кто и как наблюдал её после переливания крови?
Я направляю официальные обращения в больницу и контролирующие органы.
И пока она там, мне нужно понимать, что человек, который физически не может за себя нормально постоять, действительно находится в безопасности.