Бабушка.
Кажется, я уже несколько раз думала: ну всё, хуже и страннее эта история быть не может. Может.
В какой-то момент выяснилось, что врачи больницы проводили онлайн-консультацию с московской больницей.
Нам об этом не сообщили. Ни мне, ни другим родственникам, которых бабушка указала в согласии на предоставление медицинской информации.
И это, наверное, одна из самых тяжёлых частей всей истории: не то, что врачи консультировались. Наоборот — хорошо, что консультировались. Но семья человека, который лежит в тяжёлом состоянии, снова узнаёт важные вещи случайно и постфактум.
За время госпитализации бабушке перелили шесть доз эритроцитарной массы.
Шесть.
Мы пытались понять, почему сохраняется такая тяжёлая анемия, что происходит, какой дальнейший план, что показали обследования, с кем консультировались врачи, что они думают о причине происходящего. И параллельно приходилось буквально добиваться самой возможности разговаривать с врачами и видеть медицинские документы.
Я писала в Минздрав Оренбургской области. Срок ответа на моё обращение уже истёк. Ответа нет. Уведомления о продлении срока — тоже.
А потом бабушку выписали. После шести переливаний эритроцитарной массы. На фоне ОРВИ, с выраженной слабостью после всей этой госпитализации.
И знаете, что я сделала в итоге?
Записала бабушку к своей коллеге — гематологу из клиники Фомина в моём родном Оренбурге.
Потому что сейчас мне нужен человек, которому я доверяю как врачу. Который сядет, спокойно соберёт всю эту историю от начала до конца, посмотрит анализы, динамику гемоглобина, документы по переливаниям и попробует ответить на самый простой вопрос: что с моей бабушкой происходит и что нам делать дальше?
Наверное, для меня в этой истории есть особенно болезненный момент. Я сама врач.
Я каждый день объясняю родителям своих пациентов, что происходит с их ребёнком. Почему мы назначаем обследование. Что мы ищем. Какие есть варианты. Что меня тревожит, а что — нет. Что будет дальше.
Потому что медицинская информация — это не одолжение родственникам. Когда пациент разрешил её предоставлять, это часть нормальной медицинской помощи.
А последние дни я сама нахожусь по другую сторону этой двери.
И очень хорошо понимаю, насколько страшно становится семье, когда дверь закрыта.
Кажется, я уже несколько раз думала: ну всё, хуже и страннее эта история быть не может. Может.
В какой-то момент выяснилось, что врачи больницы проводили онлайн-консультацию с московской больницей.
Нам об этом не сообщили. Ни мне, ни другим родственникам, которых бабушка указала в согласии на предоставление медицинской информации.
И это, наверное, одна из самых тяжёлых частей всей истории: не то, что врачи консультировались. Наоборот — хорошо, что консультировались. Но семья человека, который лежит в тяжёлом состоянии, снова узнаёт важные вещи случайно и постфактум.
За время госпитализации бабушке перелили шесть доз эритроцитарной массы.
Шесть.
Мы пытались понять, почему сохраняется такая тяжёлая анемия, что происходит, какой дальнейший план, что показали обследования, с кем консультировались врачи, что они думают о причине происходящего. И параллельно приходилось буквально добиваться самой возможности разговаривать с врачами и видеть медицинские документы.
Я писала в Минздрав Оренбургской области. Срок ответа на моё обращение уже истёк. Ответа нет. Уведомления о продлении срока — тоже.
А потом бабушку выписали. После шести переливаний эритроцитарной массы. На фоне ОРВИ, с выраженной слабостью после всей этой госпитализации.
И знаете, что я сделала в итоге?
Записала бабушку к своей коллеге — гематологу из клиники Фомина в моём родном Оренбурге.
Потому что сейчас мне нужен человек, которому я доверяю как врачу. Который сядет, спокойно соберёт всю эту историю от начала до конца, посмотрит анализы, динамику гемоглобина, документы по переливаниям и попробует ответить на самый простой вопрос: что с моей бабушкой происходит и что нам делать дальше?
Наверное, для меня в этой истории есть особенно болезненный момент. Я сама врач.
Я каждый день объясняю родителям своих пациентов, что происходит с их ребёнком. Почему мы назначаем обследование. Что мы ищем. Какие есть варианты. Что меня тревожит, а что — нет. Что будет дальше.
Потому что медицинская информация — это не одолжение родственникам. Когда пациент разрешил её предоставлять, это часть нормальной медицинской помощи.
А последние дни я сама нахожусь по другую сторону этой двери.
И очень хорошо понимаю, насколько страшно становится семье, когда дверь закрыта.