Вы, наверное, в курсе, что у мусульман сейчас месяц поста — очередное лицемерное обрядобесие.
Я, как и положено истинному немусульманину, не держу пост.
И вот вчера мой недавний знакомый совершенно искренне удивился, узнав, что я не пощусь.
— Почему? — всё ещё не веря своим ушам, спрашивает он.
— Потому что я неверующий, — отвечаю я, поднося стакан к кулеру с водой.
— Как — невер… — запнулся он, а затем, устремив на меня недоумевающий взгляд, медленно покачал головой из стороны в сторону.
— А что? — поинтересовался я, смакуя воду.
— Ну… я думал, что ты мусульманин… ну, соблюдающий, делаешь намаз…
— А почему ты так подумал? — теперь удивился я сам.
Ведь в его присутствии я никогда не говорил о религии, тем более не использовал религиозную лексику, не называл его «ахи» и не употреблял прочие исламские штампы. Словом, никак не являл признаков «возвышенного богопочитания».
— Ну ты… просто… кажешься воспитанным, не материшься, лишнего себе не позволяешь, не видел тебя курящим и, наверное, не пьёшь…
— А что, хорошие манеры присущи только мусульманину или вообще верующему? — спрашиваю я с улыбкой.
— Не-не… я не об этом, — извинительным тоном отвечает он, — просто так подумал.
Представляете, насколько всё запущено.
Мусульманину сложно представить немусульманина нормальным, воспитанным и адекватным человеком. Конечно, не у всех такое восприятие, но у многих. Я это знаю точно.
Сама этика ислама именно на том и зиждется, что человек — существо безнравственное, и без «небесного руководства» тут не обойтись.
Но вот парадокс: оказывается, возможно всё-таки обойтись.
Моя порядочность, как и порядочность других нерелигиозных адекватных людей, — это сознательный выбор, а не страх наказания или поиск награды; она основана на внутреннем достоинстве и уважении к человеку, а не на мифах давно минувших дней.
Фауст
Я, как и положено истинному немусульманину, не держу пост.
И вот вчера мой недавний знакомый совершенно искренне удивился, узнав, что я не пощусь.
— Почему? — всё ещё не веря своим ушам, спрашивает он.
— Потому что я неверующий, — отвечаю я, поднося стакан к кулеру с водой.
— Как — невер… — запнулся он, а затем, устремив на меня недоумевающий взгляд, медленно покачал головой из стороны в сторону.
— А что? — поинтересовался я, смакуя воду.
— Ну… я думал, что ты мусульманин… ну, соблюдающий, делаешь намаз…
— А почему ты так подумал? — теперь удивился я сам.
Ведь в его присутствии я никогда не говорил о религии, тем более не использовал религиозную лексику, не называл его «ахи» и не употреблял прочие исламские штампы. Словом, никак не являл признаков «возвышенного богопочитания».
— Ну ты… просто… кажешься воспитанным, не материшься, лишнего себе не позволяешь, не видел тебя курящим и, наверное, не пьёшь…
— А что, хорошие манеры присущи только мусульманину или вообще верующему? — спрашиваю я с улыбкой.
— Не-не… я не об этом, — извинительным тоном отвечает он, — просто так подумал.
Представляете, насколько всё запущено.
Мусульманину сложно представить немусульманина нормальным, воспитанным и адекватным человеком. Конечно, не у всех такое восприятие, но у многих. Я это знаю точно.
Сама этика ислама именно на том и зиждется, что человек — существо безнравственное, и без «небесного руководства» тут не обойтись.
Но вот парадокс: оказывается, возможно всё-таки обойтись.
Моя порядочность, как и порядочность других нерелигиозных адекватных людей, — это сознательный выбор, а не страх наказания или поиск награды; она основана на внутреннем достоинстве и уважении к человеку, а не на мифах давно минувших дней.
Фауст