Фауст

«Человек без руководства свыше подобен животному», — произнес как-то при мне мой знакомый мусульманин, узнавший намедни о моем вероотступничестве.

Человек он взрослый, разбирающийся в своей религии. Тот, которому звонят за советами по тем или иным шариатским вопросам. Читает книжки, возможно, даже считает себя интеллектуалом. В общем, не с улицы пацан.

Как и многое, исходящее от верующих, звучало это пафосно, раздуто и с претензией на абсолютную истину. На что с моей стороны тут же прозвучал встречный вопрос:

— А что в моём поведении, как неверующего, который живёт эту жизнь без руководства свыше, напоминает поведение животного?

Задавая этот вопрос, я, как бывший мусульманин, понимал, что большинство утверждений подобных ему догматиков не выдерживают развития. Они существуют только в короткой форме. Без продолжения. В виде готовых штампов и лозунгов. И стоит потребовать развития мысли — вся эта система сразу ломается. Потому что эти идеи не отрефлексированы и не пережиты лично.

И данное утверждение не исключение. Оно не проверено, ибо пришло в его голову как фон. А фон не проверяют — его принимают как данность. К тому же эта фраза несёт в себе неприкрытую уничижительную коннотацию, которую используют для банальной дегуманизации оппонента.

— Не, ну в смысле... животное существует без руководства священного писания. Ест, пьёт, размножается... то есть его жизнь бессмысленна, — замешкавшись на секунду, ответил мой собеседник.

— М-м... Интересно. А где в Коране говорится о смысле жизни людей? — поинтересовался я.

— В смысле — где?! — шокированно и с нотками раздражения выпалил он. — Ты чё? Ты же знаешь этот аят, где аллах говорит, что создал джиннов и людей только для того, чтобы они поклонялись ему (Коран 51:56).

Я, конечно же, знал этот аят. И так же точно знал, каким будет ответ. В этом плане я, подобно аллаху, заранее предопределил его реплику.

— Но почему ты здесь видишь смысл своей жизни, а не мотив создателя, например? — спросил я с едва заметной улыбкой, продолжая мягко его троллить. — Особенно наглядно это видно из следующего за ним аята: «Я не хочу от них никакого удела и не хочу, чтобы они кормили меня» (Коран 51:57). Тут всё конкретно: создатель не нуждается в пище, но отчаянно желает, чтобы ему поклонялись. Окружённый вечной и бесконечной темнотой, он, видать, заскучал от этой стабильности и решил создать движуху.

Я понимал, что у него не будет на это вменяемого ответа, лишь стандартное в духе: «так никто не понимает», «ты коверкаешь смысл» и прочее.

Пока я говорил, он несколько раз переменился в лице. Губы его сжались в тонкую линию, ноздри раздулись — казалось, он с трудом сдерживает раздражение.

И тут я понял, что нашим товарищеским отношениям на этом пришёл конец, поэтому пошёл ва-банк:

— И вообще, знаешь, я понимаю, что тебе не понравились мои слова, и это взаимно. Но вот ответь мне: почему ты считаешь дозволенным для себя оскорблять и низводить неверующих до уровня скота, а мои встречные вопросы задевают тебя, хотя там нет ни слова оскорбления? Твоя истина нуждается в оскорблениях и агрессии?

Мой последний вопрос, кажется, вернул его во внешне спокойное состояние — ту поверхностную, лживую видимость спокойствия: вымученную и вынужденную.

Он, конечно, всячески оправдывался, мол, я неправильно понял его мысль, и пытался парировать мою интерпретацию «священных» текстов.

Выждав паузу, когда он наконец выдохся, я подытожил:

— Жизнь животных не бессмысленна. Ты хоть раз видел, чтобы животное занималось какой-то ерундой или же убивало ради забавы? Нет ничего бессмысленного в поведении животных. Их действия целенаправленны и подчинены строгой биологической задаче выживания и продолжения рода.
Нет, не челобитьем отличается человек от животного, а умением сомневаться и мыслить. Сомневаться — значит, критически мыслить!

Мы разошлись. Но для себя я в очередной раз зафиксировал:

Человек, который однажды научился сомневаться, уже не может просто забыть, что сомнения возможны.

Это и произошло со мной.

Фауст

Как только речь заходит об «арабизации», со стороны мусульман начинаются отчаянные выверты.

Их любимый контраргумент, полный мелкой злобы, звучит так: «Ну, если мы арабизируемся, то вы, нося брюки и пиджаки, тоже европеизируетесь!»

С логикой здесь, конечно, беда. Логика для исламского фанатика — сущность столь же непостижимая, как и смысл его «священной книги».

Когда мы говорим об арабизации, мы имеем в виду не просто фасон одежды. Мы говорим об умонастроении.

Исламский дресс-код — это не вопрос удобства, это идеологический манифест, способ заявить о своей непринадлежности к миру сему.

Это подчинение сознания формам, в которых выражается овеществление религиозного догмата. Арабо-исламская одежда требует от тебя слепой веры в догматы и полного подчинения им всей твоей жизни. Вместе с одеянием принимается и модель поведения бедуина VII века: его причуды (именуемые сунной), его дикие понятия, его мораль.

Это не просто культурный сдвиг — это ментальная лоботомия целого народа. Хирургическое удаление критического мышления, проведённое в масштабах региона, страны.

Это рабское мышление, которое слышит не ЧТО говорят, а КТО говорит.

Но кто из тех, кто носит европейские джинсы или костюмы, ведёт себя как средневековый рыцарь или колонизатор? Кто вместе с кроссовками перенимает веру в Папу Римского? Никто.

Потому что европейская одежда — это современная, удобная и эстетичная вещь, сохраняющая разум свободным. Это не попытка перетащить в XXI век правовые и этические нормы Средневековья. Чего не скажешь об исламском одеянии.

В этом и есть принципиальная разница: одни выбирают удобную одежду, другие —  униформу.

Фауст

Как-то раз в одной из соцсетей я написал пост-заметку о трёх причинах, по которым происходят войны и конфликты.

Эти причины:

1. Территория.
2. Религия.
3. Нация.

И добавил постскриптум: из-за женщины войны происходили только в мифах.

Один из комментаторов написал, что войны — это наказание бога за первородный грех. На что я ему ответил, что бога, наказывающего за грехи, не существует. Он тут же парировал: «Для дикарей не существует…». «Для дикарей как раз таки он и существует», — написал я ему, намекая на то, что такое мышление присуще именно примитивным народам. Последовал ответ: «Чушь написал».

Дикарь, примитивный дикарь…что и требовалось доказать.

Зашёл на его страницу. Мужчина — на вид за 50. Православный. Музыкант. Даёт концерты. Человек творческий. Долгое время живёт за границей. Вспомнил я в этот момент выражение «испорченный Библией» из рассказа «Однодум» Н. Лескова.

Это прекрасный образчик того, как при помощи религии человек делает в своём сознании войну нормой. Не то что чем-то естественным, а прямо-таки должным. Напоминает выученную беспомощность: так должно быть, от нас ничего не зависит, так предопределил господь, который есть любовь.

Меланхолия всеобщей бренности и обречённости — это и есть религиозное чувство, тот самый опиум, о котором говорил классик. Опиум, притупляющий чувства для покорного принятия зла.

Они бредят о выдуманном идеальном мире, тем самым обесценивая реальность, её смысл, её истинность. Бегство от реальности в мир призраков, которое возвышенно называют идеализмом, на деле является обыкновенной трусостью и малодушием.

Поэтому религия в этом списке — потому что является мощным фактором легализации насилия. Она — установка, фильтрующая способность испытывать страдания за других. В любом «священном» писании можно найти строки для оправдания бойни, ибо смысл слов господних столь «широк и глубок», что ими можно обосновать какое угодно зверство.

Если территория — это про жадность и амбиции, а нация — про гордыню и спесь, то религия — это про санкцию и анестезию.

Она снимает с человека ответственность, перекладывая её на «волю господа» или «наказание за грехи». Она делает войну священной и потому дозволенной.

И люди верят в эти призраки.

Люди верят, а реальные игроки пользуются этой верой, чтобы оправдывать реальную кровь.

Мир станет безопаснее только тогда, когда мы перестанем наделять призраков правом распоряжаться нашими жизнями. Правда в том, что ни территории, ни религия, ни национальность не стоят ни капли реальной крови.

Единственная сила, способная защитить человечество, — оно само, сознающее себя в качестве объединяющей ценности.

Фауст

Знаете, что меня (не)удивляет в мусульманах?

Когда муж злится на свою жену за то, что та никак не хочет принимать такое «богоугодное» (а на деле — мужеугодное) дело, как многоженство. По сути, он злится на собственное бессилие — он не может разрешить конфликт между своими средневековыми идеалами и актуальной действительностью.

Ему говоришь: «Друг, времена изменились. У женщин появились права, образование, человеческое достоинство. Они больше не хотят такой "чести"».

Но с его потусторонней точки зрения, ислам — религия на все времена, и женщины обязаны терпеть.

Хорошо. На все времена, говоришь?

А как насчет брака Мухаммеда с Аишей? Готов повторить этот «подвиг» сегодня? М? Ислам же ведь на все времена, а не только для VII века, верно?

И вот тут он начинает буксовать и злиться.

Почему, когда речь идет о полигамии, ты читаешь возвышенные тирады об универсальности и вечности законов аллаха? Но как только речь заходит о браке с ребенком, ты тут же начинаешь оправдываться в духе: «Тогда это было нормально среди арабов… тогда девочки быстрее зрели… сейчас другое время…».

Что же получается: когда удобно — «ислам на все времена», а когда неудобно — «тогда время было такое». Ох уж это «высокое» искусство двойных стандартов и лицемерия.

Многоженство было нормой для арабов еще до ислама. Ислам не отменил, а закрепил многие социальные нормы доисламской Аравии.

Мы живем в другой культурной парадигме. То, что было нормой для араба в VII веке, для современного человека — дикость и деградация. Духовные оправдания — это лишь твоя отчаянная попытка придать смысл изжившему себя явлению.

В свое время я окончательно убедился: эта система абсолютно непригодна для жизни нормального человека. Я вылез из нее и выбросил, словно гнилую ветошь.

Тогда до меня наконец дошло: нужно быть слишком мусульманином и очень мало человеком, чтобы соблюдать ислам в его первозданном виде!

Фауст

Вы, наверное, в курсе, что у мусульман сейчас месяц поста — очередное лицемерное обрядобесие.

Я, как и положено истинному немусульманину, не держу пост.

И вот вчера мой недавний знакомый совершенно искренне удивился, узнав, что я не пощусь.

— Почему? — всё ещё не веря своим ушам, спрашивает он.
— Потому что я неверующий, — отвечаю я, поднося стакан к кулеру с водой.
— Как — невер… — запнулся он, а затем, устремив на меня недоумевающий взгляд, медленно покачал головой из стороны в сторону.

— А что? — поинтересовался я, смакуя воду.
— Ну… я думал, что ты мусульманин… ну, соблюдающий, делаешь намаз…
— А почему ты так подумал? — теперь удивился я сам.
Ведь в его присутствии я никогда не говорил о религии, тем более не использовал религиозную лексику, не называл его «ахи» и не употреблял прочие исламские штампы. Словом, никак не являл признаков «возвышенного богопочитания».

— Ну ты… просто… кажешься воспитанным, не материшься, лишнего себе не позволяешь, не видел тебя курящим и, наверное, не пьёшь…
— А что, хорошие манеры присущи только мусульманину или вообще верующему? — спрашиваю я с улыбкой.
— Не-не… я не об этом, — извинительным тоном отвечает он, — просто так подумал.

Представляете, насколько всё запущено.

Мусульманину сложно представить немусульманина нормальным, воспитанным и адекватным человеком. Конечно, не у всех такое восприятие, но у многих. Я это знаю точно.

Сама этика ислама именно на том и зиждется, что человек — существо безнравственное, и без «небесного руководства» тут не обойтись.

Но вот парадокс: оказывается, возможно всё-таки обойтись.

Моя порядочность, как и порядочность других нерелигиозных адекватных людей, — это сознательный выбор, а не страх наказания или поиск награды; она основана на внутреннем достоинстве и уважении к человеку, а не на мифах давно минувших дней.


Фауст

В основе метафизики лежит вопрос: почему есть нечто, а не ничто?

Было бы иначе — вероятно, некому было бы задавать такие дурацкие вопросы.

Но давайте разберём это семантическое мошенничество.

Сам вопрос основан на ошибочной презумпции: будто бы «Ничто» — это состояние, требующее причины отсутствия, а «Нечто» — состояние, требующее внешней причины. Этот вопрос хитро подводит нас к концепции Творца.

Если «Ничто» — это небытие, пустота, отсутствие любой возможности чего-либо, то само вопрошание о «Ничто» уже содержит в себе «нечто», что является логическим противоречием.

К примеру, если мы о чем-то вопрошаем, то это «что-то» должно существовать, иначе в самом вопросе нет смысла.

«Ничто» — это не альтернативное состояние. Оно не может «быть» или «не быть», так как по определению лишено свойств, законов и потенциала. Если бы оно было, оно уже было бы «чем-то».

В этом и заключается ловушка данного тезиса.

Теперь про термин «метафизика». Аристотель его не придумывал — в его время об этом слове даже не слышали. Оно появилось спустя три века после его смерти как техническая пометка в библиотечном каталоге. Труды Аристотеля, которые шли в списке после книг о природе (physika), назвали meta physika — буквально «то, что идёт после физики». Это было исключительно техническое название для места на полке, а не содержательное определение.

Позже ребята, которых посещали лирические состояния, уводившие их далеко от реальности, подхватили этот термин и превратили его в учение о «высших мирах». Они умудрились вписать это бессмыслие в порядок смысла и исхитрились обосновать его философски и теологически.

Но что на деле представляет собой эта ментальная конструкция? Лишь туман фразеологии и словесное жонглирование.

В очередной раз убеждаюсь, что человек — существо сочиняющее. И таким образом, человек сам создал свой мир, свою культуру, мораль, интеллект.

Вдумайтесь!

Фауст

Это вырезка из нашумевшего диспута между мусульманином и атеистом.

По мнению верующих, атеист там был «уничтожен».

Спойлер: нет.

Я хочу прокомментировать этот отрывок, чтобы вы в очередной раз увидели цинизм и лицемерную суть исламской апологетики.

Атеист справедливо замечает: исламские радикалы (вроде запрещенной ИГ) санкционируют изнасилования. На что апологет предсказуемо парирует: «это не от бога».

Я утверждаю: этот муфтий возводит ложь на своего аллаха!

В исламе — и это будет актуально до т.н. Судного дня — официально существует институт наложниц.

Наложница — это не просто «пленница», это трофей джихадистской экспансии.

Женщина, захваченная на «земле войны», автоматически превращается в имущество. Это и есть легитимизация насилия под знаменем веры.

Неужели «парниковые» мусульмане всерьез верят, что женщины, чьих мужей и сыновей только что убили, а дома разрушили, с радостью отдаются «воинам аллаха»?

Нет. Это чистое, религиозно санкционированное насилие.

В своей книге аллах «поэтично» называет это — «теми, кем овладели ваши десницы» (Коран 4:3, 4:24, 23:5-6). Почитайте о битве при Хайбаре и Хунайне, почитайте хадисы о распределении добычи — там нет места милосердию, там есть только право сильного, упакованное в божественный императив.

Как после этого апологет смеет взывать к морали?

Атеисту стоило задать всего один встречный вопрос: «Если твой бог разрешит изнасилование, будет ли это благом?». И ответ предрешен: «Да, ибо аллах — знающий и мудрый».

Любое чудовищное действие становится «добром», если на нем стоит печать небесной канцелярии. В этом и кроется главная опасность.

Фауст

Становится ли заблуждение истиной от того, что его разделяют многие?

Очевидно, нет.

Также очевидно, что длительность существования идеологии не делает её верной.

Это понятно. Но только не для адептов авраамической традиции.

Этой системе в общей сложности около 3000 лет.

Для примера возьмём религию Древней Греции. Знаете, сколько просуществовала она?
2000 лет! Представьте только.
С момента возникновения и до того дня (IV век н. э.), когда в Риме христианство стало государственной религией, а император запретил всех конкурентов.

Запретил огнём и мечом. Люди не «просто выбирали истину», а это был политический террор.
«Не мир, а меч!» — как говорится. Была установлена идеологическая вертикаль: один бог, один император, один закон.

Итак, 2000 лет.
Если вы ознакомитесь с подлинной греческой мифологией, а не с той стерилизованной версией из школьных учебников, вы удивитесь. Как эта, порой откровенная, «порнография» смогла пронестись сквозь века?

Неужели, спрашивается, если бы эта вера была «плохой» или «глупой», она выжила бы так долго?

И почему религиозный контент греков — это сказка, а авраамический — реальность?

Что было вначале: сказка или слово?

Как известно, бог Авраама в своё время был очень социально активным: топил неверующих, насылал казни на богохульников, карал содомитов, раздвигал моря, раскалывал Луну… Словом, был ближе к народу. Прямо так же активничали и олимпийские боги.

Но все они сейчас успокоились. Натворили делов и притихли.

Так в чём же успех долгоиграющих религиозных систем?

Одна из главных причин — это мощный, продуманный и детально проработанный сторителлинг. Люди любят истории, которые западают в сердце. Тут решает не «святость», а качество контента. А чем масштабнее и чудовищнее ложь (а в нашем случае — и чем она древнее), тем больше в неё верят.

И этот небесный сторителлинг отозвался в сердцах не только простолюдинов, но и в расчётливых умах политтехнологов.

Так сказка стала законом, а сторителлинг – инструментом контроля.

Фауст

Это мой последний пост в этом году.

Здесь не будет итогов года, потому что это скучно. Так делают все, а мы с вами — не «все». ))

Я просто хочу поздравить вас от души, искренне — так, как хотел бы, чтобы поздравили меня.

Но прежде хочу поделиться тем, что сейчас кажется мне по-настоящему важным.

Наша жизнь — это наше взаимодействие с обстоятельствами, а они сейчас не самые лучшие. Но не будем скатываться в алармизм.

Старайтесь жить осознанно, продуктивно, на полном пределе самореализации. Не в состоянии бесконечных «завтра», а сейчас. Для этого есть всё необходимое: вы живы, вы дышите, вы осознаёте себя.

Будьте автором своей жизни, а не её персонажем.

Пусть ваш внутренний голос мечтателя не затихает, постоянно напоминая о нереализованном потенциале. Каждый человек носит в себе потенциальный маршрут к своим мечтам.

Будьте живыми не только в биологическом смысле, но и по существу.

С наступающим Новым годом, друзья!

Желаю вам железного здоровья, жизни без тревог и много денег.

Люблю и ценю вас!

Ваш Фауст

Мы ненавидим страдать.
Но и страдания других людей для нас неприятны не меньше.

В своих беседах с верующими меня иногда спрашивали о злодеях в истории, которые избежали возмездия в этом мире.

Думал, и так всё очевидно, не буду и здесь зацикливаться на этой проблеме. Но снова пришёл вопрос в бот о справедливом возмездии.

Всё-таки для религиозного сознания это не совсем очевидно. Оно недоумевает: если нет бога, ада, то как быть с этими ублюдками?! Они должны получить суровое наказание за свои злодеяния! Хотя бы на том свете: гореть вечно в пламени ада, например. Так будет справедливо.

Верующие считают, что мир несправедлив. Но в то же время бог, создавший этот мир, — справедливый. Если бог есть благо, значит, всё, что он создал тоже благо. Так ведь должно быть?

Но мир несправедлив.
Или мы не понимаем мудрость бога?

Ну хорошо.

Случаются землетрясения и уносят жизни тысячи людей.
Происходят лесные пожары и мучительно подыхают тысячи животных.

И как быть с этой несправедливостью?

В чем, спрашивается, смысл в этих бессмысленных страданиях и смертях?
Кто за это будет отвечать?
Кого зажарят в аду?

Бог готов придать тебя огню за нарушение одной заповеди «не убий», но вместе с тем сам периодически безжалостно и варварски уничтожает жизнь, созданную им же, называя всё это «мудростью».

Но в чем мудрость этой кровожадности?

Если это мудро, то скажи это, глядя ребёнку в глаза, полные слёз, умирающего от тяжёлого заболевания, что в его мучениях есть мудрость… мудрость бога, который есть любовь.

Или скажешь, что всё к лучшему в этом лучшем из миров?
В этом и весь религиозный цинизм. Понимаешь?

«Если бог существует, то ему придётся умолять меня о прощении!» (Надпись на стене в одной из камер концлагеря).

Не получил реального наказания, то обязательно воздастся на божьем суде — таково типичное религиозное мышление.

И почему же люди так цепляются за идею божественной справедливости?

Здесь потребность в боге-вершителе справедливости проявляется как проекция.
Он призван компенсировать глубинную фрустрацию. Она возникает от неспособности реального мира соответствовать нашим ожиданиям абсолютной справедливости и защиты.

Для тех, кто ищет справедливость и смысл, религия предлагает лишь удобные сказки и самооправдания.

Мир не обладает справедливостью, потому что его никто не создавал по плану справедливости.
Он просто есть.

Справедливость — это человеческий конструкт, а не божественный порядок.

Если злодей не получил возмездия — это провал в человеческой системе правосудия. Наш мир не нуждается в боге. Он нуждается в нашей справедливости. Ответственность за справедливость лежит на нас, людях.

И это не цинизм, а трезвая истина.

Фауст

Фраза «вера даёт мне утешение» — это не более чем оправдание самообмана. Сладкая ложь, предпочитаемая горькой правде.

«Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!» Пушкин.

Самообман, который эволюционировал. Это уже развившийся механизм психики.

Верующий не смотрит на то, что у него под носом. Он как будто в трансе прислушивается к голосу в своей голове.

И особенность этого самообмана в том, что он помогает обманывать других. Люди — существа, склонные к обману и посему обычно распознают ложь по принципу «рыбак рыбака видит издалека».

Мы присматриваемся к поведению, прислушиваемся к речи, улавливая каждый вербальный и невербальный сигнал, намекающий на ложь. Поэтому, чтобы успешно обманывать других своей верой, нужно полностью подавить в себе критическое мышление и верить в неё самому.

Обратите внимание на проповедников, как они эмоционально заливают своей пастве. Это не просто красноречие. Это — глубочайшее убеждение, рождённое из полной потери связи с реальностью.

Это и есть цена «утешения»: собственное безумие, проданное как истина.

Фауст

«Писать стихи после Освенцима — это варварство!»

Так говорил Теодор Адорно, немецкий философ еврейского происхождения. Он считал, что происходившее в Освенциме до того бесчеловечно, немыслимо и необъяснимо, что выходят за рамки человеческого понимания и языка. Любая попытка выразить это событие в поэтической форме рискует его тривиализировать, украсить или даже исказить.

Само слово «варварство» тоже использовано кстати. С греческого языка, «варвар» означает «чужеземец», т. е. говорящий на другом, негреческом языке, на языке неразборчивого бормотания, — «вар-вар». Поэтому любые стихи, которыми можно было бы выразить ужас Освенцима окажутся не более чем бормотанием.

После пошли еще дальше и стали вопрошать: а стоит ли говорить о боге, после Второй Мировой войны? И вопрос этот был тоже кстати:

бог всемогущий —> бог любящий —> случился Освенцим.

Почему всемогущий бог не остановил эту бойню? Он не захотел — значит, он не любящий; он не мог — значит, он не всемогущий.

Ни бог христиан, ни бог мусульман (хотя этот не спасает кафиров), ни даже бог иудеев не спас в тот момент «избранный» им же народ.

Если язык искусства не справляется с объяснением необъяснимого, то в очередной раз выяснилось, что язык религии тем более не может этого сделать.

Сама проблема зла стара как мир. Она была предметом размышлений в египетских и месопотамских мифах еще задолго до появления авраамических религий.

Блаженный/святой Августин впервые попытался на него ответить или, точнее, снять ответственность с бога. Если отбросить софистику и сложные витиеватые фразы, в которых теряется суть, то аргумент заключается в том, что зло — это отсутствие добра. Бог творит только хорошее и доброе, зло не является его творением, во всем виноваты люди.

Не откажу себе в удовольствии продолжить логику этого аргумента: холод — это отсутствие тепла, голод — отсутствие еды, тупость — отсутствие мозгов, небо голубое, вода влажная, снег белый.
Спасибо, Кэп.

У мусульман с этим вопросом вообще беда. По воле аллаха происходит все плохое и хорошее, он творит наши дела, но и здесь виноваты мы, и ответить за зло должны мы сами.
Потрясающе! Гениально! Великолепно!

Как видите, в авраамизме бог абсолютно невиновен.
Он просто смотрел...

Фауст

Вера всегда — или почти всегда — включает в себя сомнение.

Вера — это борьба с сомнением. Без этой борьбы нет и самой веры.

Верят во что-то маловероятное или же невероятное. Там, где можно верить на сто процентов, вера не нужна — вполне хватает знания.

Верующий человек постоянно колеблется между верой и неверием. В нем происходит постоянная борьба.

«Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадает, да и вообще я заметил, что днем вера несколько пропадает», Достоевский «Бесы».

Тут следует различить «веру», как таковую, от «религии».

«Вера» предполагает веру в некое сверхъестественное существо, в действия высшего разума. Это, если угодно, вера без обязательств.(Воспользуюсь этим выражением за неимением лучшего).

Вера становится религией, когда она обрастает догмами, институтами, традициями, то есть всеми теми «хорошими вещами», в основу которых положено много крови и жестокости.

Есть люди, которые верят в некую трансцендентную сущность и считают бредом все религии. Среди них есть те, кто верят «на всякий случай» и те, в чьей «душе» происходит постоянная борьба.

А есть еще «религиозные люди». Они следуют традициям, придерживаются догм, ходят в мечеть, совершают паломничество. Их поведение и набожный лексикон — само воплощение упрека, предостережение нам, невеждам и безбожникам. Это люди, которым важна форма. Поверхностные люди: волновая гладь без глубины.

Их религиозность, не более чем нарциссическое позёрство. Никакой естественности — только ритуальность, только искусственность.

Для них грех — глубоко прискорбное, но при этом ужасно привлекательное действие.

Ощущение будто я слишком категоричен и забываю о хороших религиозных людях.

Уверяю вас — нет.

Повторю свою мысль, которую озвучивал в старых постах. Я не знаю ни одной мрази, ставшей религиозной, чтоб в последствии она перестала быть мразью. Если раньше она была просто мразью, то сейчас она — религиозная мразь.

Пусть вас не вводят в заблуждение ее хорошие манеры, напускная набожность, проявляемые в стерильных условиях. В условиях, как говорил Ницше, «все собаки посажены на цепь: нет лая вражды, мешающей злобы, нет торчащих червей уязвленного честолюбия». Вся эта мишура спадает, когда начинаются реальные испытания на прочность. Одно дело иметь понятие о добродетели, а другое — подчинять ей свою волю. С этим проблема.

А что добряки? Они и без религии были добряками.

Тут может показаться, что я лью воду на трескучую мельницу «верующих без обязательств», и будто считаю так лучше, чем быть религиозным. Будто они более интеллектуально опрятны, чем догматики от религии.

Вовсе нет.

Их «вера» — болотная почва, на которой рано или поздно прорастает сорная трава, необязательно в виде традиционных религий, это может быть и в виде какой-нибудь мистико-эзотерической или оккультной дичи.

Люди, опирающиеся на костыль сверхъестественного, просто не могут без религиозного фетиша.

Вера/религия предлагает говорить о боге хорошо либо молчать.

Нет. Никакой бинарности. О боге следует молчать! Навсегда!

Фауст

Часть 2. Продолжение предыдущего поста.

Понимают ли они?
Да. Но понимание всегда останавливается там, где начинаются правила. Когда вступают в игру под названием «Религия», принимается и её правила. В правила нельзя верить или не верить — правила принимают и соблюдают (или нарушают). И «священная обязанность» всякой религии — никогда не понуждать людей размышлять о её правилах, об их сути, о ней самой, наконец.

Критическая мысль не додумывается до конца, потому что воспринимается как посягательство на священное. Вот ты, например, спрашивал я своих собеседников, сколько раз ты останавливал себя, когда в голову лезли «богохульные мысли»? Разве ты не поплёвывал каждый раз через левое плечо, прибегая «к защите аллаха от проклятого шайтана», как и учил пророк? Это правило.
Но вот только то был не голос шайтана, а был — здравый смысл. Он, к счастью, вспыхивает в нашей голове время от времени. Будто даёт знать, что не все потеряно.

Во время этих бесед с ними я иногда вспоминал, как в бытность свою мусульманином задавался вопросом: хотел бы я жить при шариате? И знаете, что? Ответ ни разу не был «да». Только молчание. Молчание, которое не знак согласия, а скорее знак сомнения, растерянности, неприятия…