Фёзаи [РЕБРЕНДИНГ]

🚬 Музыка бьёт по ушам. Куда бы ты здесь не пошёл, отовсюду будут гнать звонкие голоса веселящихся, яркие вспышки света и въевшийся в старые обои запах алкоголя. Тошнотворно и слишком громко. Почему, спросите, Фёдор всё ещё здесь? Хотел бы он знать. Но причина буквально только что пронеслась перед его глазами, едва не задев длинной белой косичкой по лицу, и, пьяно пошатываясь, скрылась где-то впереди...

— Не-ет, мне надоели колюще-режущие предметы, подозрительные напитки и звон патронов...

— Как так! Ты, кажется, только что исключил все доступные нам развлечения на этот вечер.

Осаму сокрушительно вздыхает, роняя лицо на ладонь. Он рассматривает стол в расстоянии десяти сантиметров от своего лица и раздумывает, насколько больно будет, если внезапно убрать локоть со стола.

— И, непременно, я разбил тебе сердце?

— Да, точно, ты разбил мне сердце.

Осаму не поднимает на него головы, отвечая не совсем внятно из-за ладони у рта. Достоевский, наверное, смотрит на него. Может, и не смотрит.

— Тебе стоит сменить реплики, я уже выучил их все.

— Это тебе тоже надоело?

— Это мне тоже надоело.

— Ты смотришь на меня сейчас?

— Нет.

Достоевский смотрит в потолок или, может, немного выше, немного в него, немного посередине, немного за него и, в конечном итоге, немного на Дадзая. Дадзай выглядит кинематографично в любой своей нелепой позе. Какое положение он бы ни принял, волосы всегда невесомо спадают на щеки, кожа эталонно-мертвенно бледна, а свет снисходит ореолом, словно Дадзай светится сам по себе; на деле излучает Осаму грязный серый цвет — совсем такой же, как и Достоевский — и не понимает, что конкретно Федор находит неумолимо вдохновляющим в его грязной челке, капиллярных рисунках и некрасивых глазах.

Что точно можно сказать — у Дадзая некрасивые глаза.

Достоевский толкает много и красиво про привлекательность его эмоций и тонкостей его душевного мира, но Осаму ощущает себя совсем не тонким, наоборот, толстым и плотным куском вселенской тоски, понятной, конечно, только ему одному и сидящему напротив Федору, которому в этой тоске нравится возиться. Дадзай испытывает от этого удовольствие. Лестно. Еще ему нравится, когда его тошнит от Достоевского. А от Достоевского, общепринято, начинает тошнить быстро — он же не старается, не аккуратничает. Дадзаю тоже надоело, не так уж, признается, он хочет убивать Достоевского. Осаму смотрит куда-то в стол и немного на Достоевского.