— Не-ет, мне надоели колюще-режущие предметы, подозрительные напитки и звон патронов...

— Как так! Ты, кажется, только что исключил все доступные нам развлечения на этот вечер.

Осаму сокрушительно вздыхает, роняя лицо на ладонь. Он рассматривает стол в расстоянии десяти сантиметров от своего лица и раздумывает, насколько больно будет, если внезапно убрать локоть со стола.

— И, непременно, я разбил тебе сердце?

— Да, точно, ты разбил мне сердце.

Осаму не поднимает на него головы, отвечая не совсем внятно из-за ладони у рта. Достоевский, наверное, смотрит на него. Может, и не смотрит.

— Тебе стоит сменить реплики, я уже выучил их все.

— Это тебе тоже надоело?

— Это мне тоже надоело.

— Ты смотришь на меня сейчас?

— Нет.

Достоевский смотрит в потолок или, может, немного выше, немного в него, немного посередине, немного за него и, в конечном итоге, немного на Дадзая. Дадзай выглядит кинематографично в любой своей нелепой позе. Какое положение он бы ни принял, волосы всегда невесомо спадают на щеки, кожа эталонно-мертвенно бледна, а свет снисходит ореолом, словно Дадзай светится сам по себе; на деле излучает Осаму грязный серый цвет — совсем такой же, как и Достоевский — и не понимает, что конкретно Федор находит неумолимо вдохновляющим в его грязной челке, капиллярных рисунках и некрасивых глазах.

Что точно можно сказать — у Дадзая некрасивые глаза.

Достоевский толкает много и красиво про привлекательность его эмоций и тонкостей его душевного мира, но Осаму ощущает себя совсем не тонким, наоборот, толстым и плотным куском вселенской тоски, понятной, конечно, только ему одному и сидящему напротив Федору, которому в этой тоске нравится возиться. Дадзай испытывает от этого удовольствие. Лестно. Еще ему нравится, когда его тошнит от Достоевского. А от Достоевского, общепринято, начинает тошнить быстро — он же не старается, не аккуратничает. Дадзаю тоже надоело, не так уж, признается, он хочет убивать Достоевского. Осаму смотрит куда-то в стол и немного на Достоевского.