Возможно, поэтому трудная проблема ждёт не ещё одного факта о мозге, а перестройки самой схемы, в которой поставлен вопрос.
Особенно важным тогда становится время. Сознание нельзя адекватно изучать как готовый объект. Подобно организму, оно является феноменом развития: нынешнее состояние несёт следы предыдущих состояний, среды, языка, отношений и случайностей. Изучать только взрослый субъективный опыт — всё равно что пытаться понять рост дерева по окончательному рисунку коры. Недостаточно и просто перечислить нейроны. Нужна теория становления: как из одного состояния возникают следующие, как биологические ограничения встречаются с культурой, как язык становится строительным материалом мышления, как повторяющиеся взаимодействия превращаются в автоматические правила восприятия.
Тогда меняется сама исследовательская задача. Вместо поиска готовых «рун», спрятанных внутри сознания, важнее понять технологию, по которой такие руны возникают. Не освоить интерфейс, а восстановить механизм его формирования. То, что переживается как личность, воля, смысл или внутренний голос, может быть видимой поверхностью системы, чьё устройство распределено между биологической организацией, индивидуальной историей и культурой.
Даже свобода в такой картине перестаёт быть скрытой силой, которая сама выбирает собственные желания. Она становится режимом переживания: человек ощущает себя свободным, когда возникающие в нём намерения не сталкиваются с заметным сопротивлением и переживаются как свои. Но назвать восприятие конструкцией ещё не значит получить над ним власть. Красный цвет нельзя отменить решением, боль не исчезает после философского аргумента, а мир продолжает сопротивляться. Эта неподвластность и может быть наиболее первичным материалом того, что позднее называется реальностью.
Границы человеческого понимания тогда следует воспринимать не как стену вокруг готового разума, а как саму форму разума. Мы не знаем, обнаружило бы существо с другой биологией те же очевидности, ту же математику или гармонию. Возможно, некоторые структуры для него были бы столь же непосредственны, как для нас цвет, а что-то очевидное нам вообще не возникало бы в его мире. Расширение знания можно поэтому иногда описать не как добавление нового предмета в прежний мир, а как изменение самого «просвета», в котором предметы способны становиться различимыми.
В итоге исчезает необходимость искать «я» в глубине закрытой комнаты. Мир формирует организм, организм меняет мир; общество формирует мышление, мышление меняет общество; язык передаёт формы между людьми, а эти формы перестраивают тех, кто ими пользуется. Субъект возникает на пересечении этих потоков. Его граница всё время создаётся заново — там, где происходящее встречает сопротивление, становится значимым, понимается другим или остаётся непонятым.
Возможно, поэтому исходная интуиция о внутреннем и внешнем требует почти полного переворота. Внутренний мир не обязательно самый близкий, субъект не обязательно центр, объективность не обязательно дана раньше общения, а мысль не обязательно целиком принадлежит тому, в ком возникла. Ближе всего находится само происходящее. Уже внутри него складываются различия между мной и другим, личным и общим, реальным и воображаемым, понятным и непонятным. Эти различия необходимы для жизни, но могут быть вторичными формами более фундаментального процесса. Тогда сознание стоит искать не как скрытого наблюдателя за миром, а как ту форму, в которой мир, тело, другие люди, язык и история на некоторое время становятся одним происходящим.
Особенно важным тогда становится время. Сознание нельзя адекватно изучать как готовый объект. Подобно организму, оно является феноменом развития: нынешнее состояние несёт следы предыдущих состояний, среды, языка, отношений и случайностей. Изучать только взрослый субъективный опыт — всё равно что пытаться понять рост дерева по окончательному рисунку коры. Недостаточно и просто перечислить нейроны. Нужна теория становления: как из одного состояния возникают следующие, как биологические ограничения встречаются с культурой, как язык становится строительным материалом мышления, как повторяющиеся взаимодействия превращаются в автоматические правила восприятия.
Тогда меняется сама исследовательская задача. Вместо поиска готовых «рун», спрятанных внутри сознания, важнее понять технологию, по которой такие руны возникают. Не освоить интерфейс, а восстановить механизм его формирования. То, что переживается как личность, воля, смысл или внутренний голос, может быть видимой поверхностью системы, чьё устройство распределено между биологической организацией, индивидуальной историей и культурой.
Даже свобода в такой картине перестаёт быть скрытой силой, которая сама выбирает собственные желания. Она становится режимом переживания: человек ощущает себя свободным, когда возникающие в нём намерения не сталкиваются с заметным сопротивлением и переживаются как свои. Но назвать восприятие конструкцией ещё не значит получить над ним власть. Красный цвет нельзя отменить решением, боль не исчезает после философского аргумента, а мир продолжает сопротивляться. Эта неподвластность и может быть наиболее первичным материалом того, что позднее называется реальностью.
Границы человеческого понимания тогда следует воспринимать не как стену вокруг готового разума, а как саму форму разума. Мы не знаем, обнаружило бы существо с другой биологией те же очевидности, ту же математику или гармонию. Возможно, некоторые структуры для него были бы столь же непосредственны, как для нас цвет, а что-то очевидное нам вообще не возникало бы в его мире. Расширение знания можно поэтому иногда описать не как добавление нового предмета в прежний мир, а как изменение самого «просвета», в котором предметы способны становиться различимыми.
В итоге исчезает необходимость искать «я» в глубине закрытой комнаты. Мир формирует организм, организм меняет мир; общество формирует мышление, мышление меняет общество; язык передаёт формы между людьми, а эти формы перестраивают тех, кто ими пользуется. Субъект возникает на пересечении этих потоков. Его граница всё время создаётся заново — там, где происходящее встречает сопротивление, становится значимым, понимается другим или остаётся непонятым.
Возможно, поэтому исходная интуиция о внутреннем и внешнем требует почти полного переворота. Внутренний мир не обязательно самый близкий, субъект не обязательно центр, объективность не обязательно дана раньше общения, а мысль не обязательно целиком принадлежит тому, в ком возникла. Ближе всего находится само происходящее. Уже внутри него складываются различия между мной и другим, личным и общим, реальным и воображаемым, понятным и непонятным. Эти различия необходимы для жизни, но могут быть вторичными формами более фундаментального процесса. Тогда сознание стоит искать не как скрытого наблюдателя за миром, а как ту форму, в которой мир, тело, другие люди, язык и история на некоторое время становятся одним происходящим.