дом игральных костей

Личность в таком представлении частично существует именно в форме повторяющихся временных паттернов. То же самое можно перенести на общество.

У общества тоже есть последовательность появления понятий, норм, институтов и вопросов. Новое понятие возникает внутри уже существующего языка. Оно начинает выделять определённый класс явлений. Люди замечают то, что раньше не умели ясно различать. Возникают новые вопросы. Ответы создают новые практики и институты. Эти институты формируют среду, в которой растёт следующее поколение. Таким образом, порядок возникновения идей становится реальной причиной дальнейшей истории. Культура тоже обладает временной архитектурой. Невозможно просто собрать все идеи некоторого общества в список и считать, что мы полностью его описали. Имеет значение, какая идея появилась первой, какая возникла как ответ на неё, какое понятие стало доступно до другого, какие вопросы долгое время вообще невозможно было сформулировать.

Это особенно хорошо видно в языке. Язык обычно воспринимается как инструмент, которым уже существующий разум описывает мир. Но если понятия влияют на то, какие различия человек замечает и какие вопросы способен задавать, язык сам участвует в формировании будущих состояний разума. Слово появляется в определённый момент. Оно связывает несколько ранее разрозненных переживаний. Возникает новая категория. Новая категория позволяет увидеть регулярность. Из регулярности появляется вопрос. Вопрос запускает дальнейшее исследование. Порядок появления понятий способен влиять на то, какие следующие понятия вообще станут возможными.

Человек существует в пространстве своего тела и мозга. Но существенная часть его организации также растянута во времени. Некоторые структуры нельзя обнаружить внутри одного момента. Они проявляются только в последовательности. Отношение между вопросом и ответом. Связь между действием и подкреплением. Порядок появления ассоциаций. Ритм повторения опыта. Последовательность формирования понятий. Цепочки состояний, которые постепенно становятся привычными. Время – это среда, способная содержать организацию, а не просто простой однородный фон.

В пространстве существует геометрия расположения элементов. Во времени существует геометрия последовательностей. И, возможно, одна из причин, почему сознание, обучение, личность и общество настолько трудно полностью описать через статические модели, заключается именно в этом. Мы пытаемся найти структуру только там, где привыкли её видеть: в пространстве. Но часть структуры живых и мыслящих систем существует в другом измерении. Во времени тоже есть формы. У них есть порядок, расстояния, ритмы, вложенные циклы, повторения, точки перехода. Они способны хранить информацию, выполнять функцию и изменять будущую структуру системы.

Нейронная сеть поэтому представляет собой не просто соединённые друг с другом элементы. Она существует как поток состояний, проходящий через определённую архитектуру и одновременно изменяющий эту архитектуру, время является частью её устройства.

Один вопрос меняет состояние мозга на несколько секунд. Изменённое состояние влияет на следующий ответ. Ответ может повлиять на действие. Действие создаёт новый опыт. Если похожий опыт повторяется, возникают устойчивые привычки и ожидания. Они влияют на будущие решения. Через некоторое время кратковременное изменение превращается в часть относительно устойчивой структуры личности. Временная структура постепенно становится пространственной структурой связей.

Если вопрос способен изменить следующее состояние человека, то вопрос, который человек задаёт самому себе, тоже является событием внутри этой динамической системы. Представим двух людей в похожей ситуации. Один спрашивает себя: «Почему со мной никто не хочет общаться?» Другой спрашивает: «С какими людьми мне легче всего общаться?» Эти вопросы направляют внимание в разные области опыта. Первый человек начинает искать подтверждения отвержения. В памяти становятся доступнее неприятные эпизоды. Меняется эмоциональное состояние. Человек становится осторожнее или напряжённее в следующем контакте. Это влияет уже на поведение окружающих. Их реакция превращается в новый материал, из которого строятся следующие выводы. Второй вопрос создаёт другую траекторию поиска и поэтому способен запустить другую цепочку состояний. Вопрос изменяет систему, которая будет формулировать следующий вопрос, а не только дает ответ.

Возникает эффект, похожий на маховик. Вопрос приводит к определённой выборке воспоминаний. Она меняет состояние. Состояние влияет на действия. Действия меняют окружающую ситуацию. Новая ситуация предоставляет новые данные. Эти данные влияют на следующие вопросы. В некотором смысле человек постоянно создаёт часть собственных будущих входных данных.

Поэтому особенно большое значение всё это получает в детстве. Ранний вопрос или случайная интерпретация сами по себе редко способны навсегда определить человека. Мозг остаётся пластичным. Но раннее изменение получает много времени для дальнейшего развития. Небольшое отклонение в начале траектории может изменить то, на что ребёнок обращает внимание. Это влияет на то, чему он учится. Обучение меняет его поведение. Поведение вызывает определённую реакцию окружающих. Реакция становится новым опытом. Новый опыт усиливает или изменяет первоначальное направление.

Через годы случайная разница в начале может привести к двум очень разным людям. Поэтому биографию человека недостаточно представлять как набор событий. Важно, в каком порядке события происходили. Ещё важнее, в каком порядке человек учился их понимать. Два человека могут пережить похожие вещи и получить очень разные результаты, потому что каждое новое событие попадало в разное предыдущее состояние системы. То же самое относится к знаниям. Идея, услышанная в десять лет, попадает в один мозг. Та же идея, услышанная в тридцать лет после сотен других идей, попадает уже в совершенно другую систему. Формально содержание сообщения одинаково. Его место внутри временной архитектуры личности различается. Тут можно вспомнить, как воспринимаются произведения в детстве и в зрелом возрасте («ты еще не дорос»).

Отсюда возникает ещё одна важная мысль: история является частью структуры. Обычно историю системы можно считать внешним описанием. Можно рассказать историю камня, машины или здания, но для понимания их текущей функции во многих случаях достаточно знать их нынешнее устройство. Для человека прошлое встроено в настоящее. Мозг хранит историю в изменённых связях, привычных реакциях, доступности одних ассоциаций и недоступности других, в склонности задавать одни вопросы раньше других, а не только в воспоминаниях. История буквально становится устройством системы.

Поэтому личность можно представить и как набор черт, и как устойчивую траекторию. Человек представляет собой определённый способ переходить из одного состояния в другое. Одно событие вызывает у него определённую мысль. Мысль вызывает определённое чувство. Чувство повышает вероятность конкретного действия. Действие создаёт следующие обстоятельства.

В этом смысле время оказывается значительно больше похожим на пространство, чем нам привычно думать. В нём тоже могут существовать структуры. Разумеется, речь не о том, что время буквально становится ещё одной пространственной координатой. Важно другое сходство. Мы привыкли считать пространство средой, в которой возможна сложная организация, а время — однородной стрелой. Но нейронная система показывает, что сама последовательность событий, интервалы между ними и их взаимное расположение во времени могут образовывать полноценную архитектуру.

Последовательность А - Б - В можно рассматривать как временной объект. Если переставить элементы, получится уже другой объект, хотя сами элементы останутся прежними. Самый очевидный пример такого явления это мелодия. У мелодии есть набор нот. Но список нот ещё не является мелодией. Если проиграть их в другом порядке, изменить интервалы или ритм, возникнет другая музыкальная структура. Мелодия существует только во времени. Её невозможно увидеть целиком в одном мгновении. Она постепенно разворачивается. То же самое происходит с речью. Слово существует как определённая последовательность звуков. Тот же набор звуков, расположенный в другом порядке, может дать другое слово или просто бессмысленный набор.

Получается очень непривычный тип объекта. Все его части физически существуют, но сам объект никогда не находится перед нами целиком в один момент. Его структура распределена во времени. Нейронная деятельность во многом устроена подобным образом. Информация может заключаться какой нейрон сработал раньше, какой позже, с какой задержкой возник следующий сигнал, насколько синхронной была активность, как долго она продолжалась, с какой частотой повторялась, а не только в том, какие нейроны активировались.

То есть у мозга существует и пространственная архитектура связей, и архитектура во времени. И тогда становится понятно, почему фотография нейронной сети, даже совершенно точная, не способна полностью описать её работу. Она показывает состояние системы в один момент. Но часть функциональной структуры существует именно в переходах между состояниями. Это похоже на попытку понять музыку по фотографии оркестра. Мы увидим инструменты, увидим расположение музыкантов, возможно, даже положение их рук. Но сама музыка существует в последовательности изменений.

У живой нейронной системы есть ещё одна особенность, которая делает ситуацию гораздо интереснее. Поток активности способен постепенно менять саму сеть. Структура связей влияет на то, какие последовательности активности возможны. Последовательности активности, в свою очередь, постепенно изменяют структуру связей. Изменённая структура создаёт уже немного другое пространство возможных будущих состояний. Возникает замкнутый процесс. Структура порождает динамику. Динамика изменяет структуру. Новая структура порождает новую динамику. Поэтому мозг трудно корректно представить как вещь.

Более точной становится аналогия с рекой. Есть русло, которое направляет движение воды. Но текущая вода одновременно изменяет русло. Она размывает одни участки, наносит осадок на другие, постепенно меняет направление будущего течения. Нельзя полностью отделить форму реки от истории движения воды через неё. Для мозга процесс оказывается частью способа существования структуры.

Это важная мысль. Мы часто предполагаем, что сначала существует система, а затем с этой системой что-то происходит во времени. В некоторых случаях само устойчивое существование системы возможно только как непрерывный процесс. Мозг особенно явно принадлежит к таким системам. Причём в нём существует сразу множество временных масштабов. Некоторые изменения длятся миллисекунды. Другие сохраняются секунды или минуты. Настроение способно изменить обработку информации на часы. Обучение может изменять реакцию мозга на годы. Эти уровни вложены друг в друга.

Есть вещи, которые мы привыкли считать настолько простыми, что почти перестаём их замечать. Пространство кажется нам местом, где существуют структуры. Предмет имеет форму, его части находятся рядом или далеко друг от друга, одни элементы вложены в другие, одни связаны с другими. Время при этом обычно представляется намного беднее. Оно похоже на прямую линию, вдоль которой всё просто происходит. Сначала одно, потом другое. Структуры существуют в пространстве, а время лишь позволяет им меняться.

Нейронную сеть очень легко представить как схему. Есть нейроны, между ними есть связи, связи обладают определённой силой. Можно вообразить огромный граф, состоящий из миллиардов элементов. Такая картина естественна, потому что она похожа на другие привычные нам структуры. Машина тоже состоит из деталей. Дом состоит из комнат, стен и перекрытий. Микросхема состоит из проводников и элементов. Кажется, что и мозг должен работать примерно так же: есть определённая структура, в неё поступает информация, структура её обрабатывает и выдаёт ответ.

Но достаточно посмотреть на несколько простых явлений, чтобы эта картина начала рассыпаться. Есть такой эффект порядка вопросов: если человека сначала спросить, насколько он в целом счастлив, а затем спросить о каком-нибудь отдельном аспекте его жизни, например о романтических отношениях, связь между ответами может оказаться относительно небольшой. Если поменять вопросы местами и сначала заставить человека задуматься о личной жизни, а уже после этого спросить, насколько он счастлив вообще, первый вопрос начинает заметно влиять на второй ответ.

На первый взгляд это почти странно. Человек ведь остался тем же человеком. Его жизнь за эти несколько секунд не изменилась. Его отношения, работа, здоровье, характер и воспоминания остались прежними. Если представить сознание как статическую систему, которая просто извлекает из себя ответы на вопросы, порядок запросов действительно выглядит чем-то почти случайным. Какая разница, какую часть одной и той же структуры активировали первой?

Разница появляется, если перестать воспринимать нейронную сеть как неподвижный объект. Первый вопрос не просто извлекает из мозга какую-то информацию. Он переводит мозг в другое состояние. Активируются определённые воспоминания, ассоциации, эмоции, способы оценки происходящего. Следующий вопрос попадает уже в систему, которая отличается от той, какой она была несколько секунд назад. Даже если долговременные связи между нейронами ещё никак не изменились, изменилась сама текущая конфигурация активности.

Последовательность «сначала А, потом Б» поэтому не обязана быть эквивалентна последовательности «сначала Б, потом А». Для нейронной системы важны и элементы, и порядок их появления.

Это хорошо видно в обучении животных. Если собака или кошка совершает какое-то действие и сразу после него получает определённое последствие, мозг животного способен связать одно событие с другим. Если между действием и реакцией хозяина проходит достаточно много времени, эта связь становится намного слабее или вообще формируется другая. Животное может связать реакцию хозяина уже с тем, что произошло непосредственно перед ней.

Формально набор событий может оставаться тем же. Было действие животного. Была реакция человека. Но временное расстояние между ними изменилось, и вместе с ним изменился смысл всей последовательности. Время – это не просто шкала, на которой отмечено, когда что произошло.

В пространстве существуют отношения. Объекты могут находиться рядом. Один объект может быть внутри другого. Между двумя точками может существовать определённое расстояние. Элементы могут образовывать фигуру. Но во времени тоже существуют отношения. Одно событие может быть до другого. Оно может следовать сразу после него или через несколько секунд. Два события могут происходить одновременно. Они могут повторяться с определённым интервалом. Может существовать последовательность А, Б, В. Может существовать последовательность В, Б, А. Могут существовать ритмы, паузы, частоты, циклы. Эти отношения способны нести функцию.

Поэтому конкретно в случае идеи об устройстве английского общества — конкуренции, «выживания сильнейшего» и всего в таком духе — речь ведь идёт не о чём-то полностью искусственном. Это действительно соответствует определённым закономерностям физического мира: дефицит ресурсов порождает конкуренцию. И да, для того чтобы Дарвин увидел эту закономерность в живой природе, ему, возможно, сначала нужно было увидеть её в повседневной жизни. Так работает механизм переноса и распознавания сходства. Но это не значит, что исходное явление было искусственным, никак не привязанным к физике, а затем из этого непривязанного к физике явления возникло понимание физики. На самом деле в самом устройстве общества, из наблюдения за которым появилась идея об устройстве живой природы, уже проявлялся тот же самый закон — просто на другом уровне.

Здесь, помимо всего прочего, важно, что даже если нас обучают тому, как нужно воспринимать происходящее и как нужно относиться к разным вещам, сама информация, которой нас обучают, тоже откуда-то взялась. Она каким-то образом появилась, что-то стало причиной её появления. И да, в некоторых случаях эта причина неочевидна и совершенно не связана с какими-то физическими особенностями или с природой. Она может быть привязана к истории, к каким-то историческим событиям.

В этом смысле может показаться, что свойства какого-то объекта определяют наше отношение к нему, но на самом деле восприятие этих свойств и самого предмета может быть сформировано какой-то исторической традицией или историческим событием, которое вообще никак не связано с самим свойством. Это может быть что-то стороннее, напрямую с ним не связанное, что было актуально в историческом пространстве прошлого, в тогдашней среде, а сейчас в современности этого уже вообще нет. Поэтому может не оставаться никакой связи и никакой возможности понять это именно на эмоциональном уровне. Это может быть вообще просто чьё-то решение, связанное с каким-нибудь рациональным расчётом или манипуляцией людьми или правителями других стран.

Такой механизм действительно существует, и культурная эволюция вообще способна довольно долго сохранять даже достаточно произвольные вещи. Люди могут копировать что-то потому, что так делает большинство, потому что так поступают престижные люди или просто потому, что этот вариант уже стал нормой. Поэтому у устойчивой традиции не обязательно должна существовать прямая биологическая или физическая причина. Но переоценивать этот механизм тоже, вероятно, не стоит. Культурные варианты всё равно распространяются не в пустоте: какие-то вещи легче запоминаются, проще воспринимаются, вызывают более сильную эмоциональную реакцию или лучше соответствуют особенностям человеческого восприятия. Поэтому у разных культурных конструкций изначально могут быть разные шансы закрепиться и сохраниться.

Получается интересная промежуточная картина. Некоторые связи могут быть почти произвольными и удерживаться самой культурой. Другие могут опираться на довольно общие свойства человеческого восприятия. А третьи, вероятно, возникают из взаимодействия обоих механизмов: существует какой-то исходный перцептивный уклон, который культура затем усиливает, усложняет, переосмысляет и превращает в развитую систему символов (иногда осознанно и манипулятивно).

Здесь можно вспомнить истории происхождения каких-нибудь идей. Допустим, есть характерный пример того, как Дарвин пришёл к механизму своей теории. К тому моменту он уже несколько лет размышлял об изменяемости видов и собирал наблюдения, однако важный толчок к формулировке естественного отбора получил из текста Томаса Мальтуса о человеческих популяциях. Мальтус писал о росте населения, ограниченности ресурсов и возникающей из-за этого борьбе за существование. Дарвин увидел, что похожий принцип можно перенести на живую природу вообще.

В каком-то смысле тогда вся его идея оказывается отчасти искусственно сформированной именно устройством общества, которое вроде бы не должно быть напрямую привязано к биологии и физике, потому что общество – это что-то созданное человеком. Но, если задуматься, это не совсем верный взгляд. Он подразумевает, что человеческое общество настолько другое, настолько оторвано от физического мира, что представляет собой нечто совершенно чужеродное, а происходящие в нём процессы никак не привязаны к физическим законам. Как будто там могут существовать процессы, которые не отражают физические закономерности, а напрямую им противостоят или действуют в обратном направлении.

Такое в обществе действительно бывает. Иногда действительно появляются очень сложные конструкции, способные действовать наперекор каким-то непосредственным биологическим импульсам. Но переоценивать этот фактор тоже нельзя, потому что мы всё равно остаёмся привязаны к физике и биологии.

И музыка, которая кажется осенней или меланхоличной, в свою очередь обладает какими-то физическими свойствами звучания, совпадающими и с восприятием такой погоды и времени года, и с особенностями внутреннего состояния человека. Получается своего рода цепочка сходств: внутреннее переживание, окружающая среда и музыка оказываются связаны не только культурной ассоциацией, но и сходством самих характеристик восприятия.

И отдельные звенья этой цепочки тоже обнаруживаются в исследованиях. Состояние человека действительно влияет на выбор музыки, а люди отличаются по тому, насколько они стремятся слушать музыку, соответствующую их текущему эмоциональному состоянию. Есть и данные о более частом выборе грустной музыки людьми с депрессивными состояниями, хотя причины такого выбора могут быть разными: это может быть не желание усилить грусть, а, например, стремление к успокоению или к состоянию, субъективно соответствующему собственному внутреннему состоянию. Поэтому здесь, скорее всего, существует не одна простая связь, а целая система обратных связей между состоянием человека, воспринимаемыми характеристиками среды и музыкой.

То есть это не просто культурно обусловленные моменты, которые каким-то образом сформировались в истории и которым люди обучаются, а за этим действительно может стоять какая-то физическая и перцептивная реальность. Здесь же можно продолжить эту идею. Например, можно сказать о том, что золото кажется красивым, потому что есть историческая, культурная связка: золото — редкость, ценность, богатство, статус и так далее. Это один момент. Но второй момент может быть связан с тем, что оно действительно вызывает какие-то позитивные эмоции ещё до того, как мы узнаём, что это золото и что у него есть определённая ценность.

Подобный вопрос вообще существует в исследованиях эстетики. Известно, что на эстетическое восприятие способны влиять достаточно низкоуровневые признаки — цвет, симметрия, кривизна, сложность, особенности поверхности. Есть, например, данные о некотором предпочтении блестящих поверхностей перед матовыми, хотя этот эффект оказывается не особенно сильным и воспроизводится не всегда. Поэтому в случае золота совершенно необязательно выбирать между двумя крайностями — либо оно красиво исключительно из-за культурной ценности, либо культура здесь вообще ни при чём. Вполне возможно, что исторический символический смысл золота накладывается на уже существующие особенности восприятия его цвета, блеска и отражения.

Нам легко рассуждать о тех вещах, которые действительно биологически прописаны и которые легко обнаружить. Допустим, о вкусах: сладкое — вкусное, горькое — невкусное. Это вещи, которые мы понимаем интуитивно. Но в вопросах более сложных связей всё уже не так очевидно, и поэтому иногда кажется, что этих связей вообще нет. Но на самом деле, вероятно, они всё-таки есть. И, условно говоря, минор кажется нам грустным, а мажор — весёлым не только потому, что мы приучены воспринимать их именно так, но и потому, что в этом действительно есть какие-то прямые отсылки к соответствующим состояниям. То есть в том, как звучит минорная музыка и как звучит мажорная музыка, есть буквальные ассоциации и сходства именно на уровне восприятия — с тем, как воспринимается веселье и как воспринимается грусть.

Правда, здесь особенно хорошо видно переплетение биологического и культурного. Связь мажора с весельем и минора с грустью очень устойчива у людей, выросших в западной музыкальной культуре, но в культурах, мало знакомых с западной музыкой, она становится значительно слабее. При этом другие музыкальные признаки — например, темп, громкость, высота звука — могут гораздо устойчивее передавать эмоциональную информацию. Кроме того, некоторые характеристики грустной и весёлой музыки напоминают акустические характеристики человеческой речи в соответствующих состояниях. Получается, культура может создавать и усиливать определённые музыкальные коды, но строит их поверх более общих механизмов восприятия.

Есть идея, что восприятие красоты или, например, ассоциации в музыке сформированы культурным бэкграундом, а не свойствами самого воспринимаемого. Как это вообще работает? В голове у человека есть модель воспринимаемого, она состоит из знакомых усвоенных элементов и их символического, эмоционального значения. Итоговое ощущение от воспринимаемого определяется эмоциональным наполнением элементов и эмоциональным наполнением конкретных структурных связей и соотношений между этими элементами в модели. На первый взгляд, всё это наполнение действительно по большей части кажется культурно обусловленным. Но на чём стоит этот культурный бэкграунд? Откуда он сам появился?

Вероятно, буквальный материальный смысл и физические свойства воспринимаемого в этой модели недооценены. В том смысле, что, например, почему некоторая музыка может казаться солнечной? Потому что в своих характеристиках, в том, как она воспринимается, именно в деталях, она похожа на восприятие солнечного дня, солнечной атмосферы, солнечных лучей, света, освещённости предметов. То есть звуки в музыке, которая кажется солнечной, обладают теми же характеристиками, что и предметы и окружение, когда они освещены солнечным светом.

Причём нечто похожее действительно обнаруживается экспериментально. В психологии восприятия существует понятие кроссмодальных соответствий: люди систематически сопоставляют свойства стимулов, относящихся к разным органам чувств. Например, более высокие звуки обычно связываются с более светлыми и яркими объектами, а более низкие — с более тёмными. В экспериментах с музыкой люди также довольно устойчиво подбирают разные цвета к разной музыке: быстрая мажорная музыка чаще связывается с более светлыми, насыщенными и желтоватыми цветами, а медленная минорная — с более тёмными, менее насыщенными и синеватыми. Получается, сама идея о «светлой» или «солнечной» музыке может быть не только метафорой.

При этом интересно, что связь может находиться не буквально между светом и звуком, а проходить через некоторый более общий уровень восприятия. Исследования музыкально-цветовых ассоциаций показывают, что значительную их часть можно объяснить общим эмоциональным содержанием. И музыка, и цвет независимо могут восприниматься, например, как более радостные или грустные, возбуждающие или спокойные, и уже через это оказываются похожи друг на друга. То есть разные физические стимулы могут сходиться в одном и том же пространстве переживания.

Очень наглядный пример того же механизма — знаменитый эффект Буба—Кики. Если человеку показать округлую и угловатую фигуры и предложить решить, какая из них называется бессмысленным словом «буба», а какая — «кики», большинство людей независимо друг от друга называют округлую фигуру «бубой», а острую — «кики». Причём эффект обнаруживается у носителей самых разных языков и разных систем письма. Видимо, какие-то характеристики звука действительно воспринимаются как соответствующие каким-то характеристикам формы. Это особенно интересно потому, что слова здесь изначально ничего не означают: культурное значение к ним ещё не успело прикрепиться, но соответствие всё равно возникает. То есть сама человеческая система восприятия уже содержит какие-то правила, по которым признаки из разных модальностей могут ощущаться как сходные.

Причём, возможно, эта связь проявляется ещё и в музыкальных предпочтениях людей и в том, как они связаны с характером и личным опытом. Условно говоря, осенняя, меланхоличная музыка может особенно нравиться людям с соответствующим внутренним опытом — например, людям, переживавшим депрессивные состояния или в целом склонным к меланхолии, — именно потому, что возникает какой-то перекрёстный отклик между разными типами переживания. Их внутреннее состояние обладает определёнными свойствами переживания; пасмурная осенняя погода тоже обладает некоторыми воспринимаемыми характеристиками, которые с этими состояниями перекликаются.

Контакт для связи в вк и тг @avlakho

Кажется очевидным, что в вопросе навыков, мастерства, знания и понимания главную роль играет опыт. Чем больше человек с чем-то сталкивается, чем больше чем-то пользуется, тем лучше он это понимает и тем больше в этом разбирается.
Но тут есть двойственный момент. С одной стороны, да, ты приобретаешь знания, когда взаимодействуешь с чем-то и чем-то пользуешься. Но важно, что всё это довольно быстро уходит в автоматизм. Если что-то знакомо, обыкновенно и хорошо работает, оно быстро перестаёт замечаться, и навык уже не развивается. Мозг просто пользуется проторённой дорожкой.
То же самое работает, например, в случае неправильно заученных действий. Если человек с самого начала неправильно научился играть на фортепиано, неправильно ставить руки, то он так и будет играть. И сколько бы он ни практиковался, эта ошибка будет ограничивать возможность развивать навык. Это тоже довольно тонкий момент.
Из этого вытекает ещё одна вещь. То, что хорошо работает и становится повседневным, быстро уходит в автоматизм — в работу без осознания, без развития, без необходимости что-то переосмыслять. Превращается в проторённую дорожку.
Но если что-то работает плохо, если чего-то не хватает, возникает обратный эффект. Парадоксальным образом отсутствие опыта или его недостаток иногда становится двигателем, заставляющим человека разбираться в чём-то глубже.
Например, ребёнок, выросший без семьи или без родителей, может понимать в родительской любви больше, чем человек, который всё детство провёл с родителями в полной семье и без особых проблем.
На первый взгляд это звучит парадоксально. Но если задуматься, в этом есть своя логика.

Здесь есть важная аналогия со счастьем и ощущениями. Можно решить, что суть жизни — ощущения, и начать за ними гоняться. Искать яркость, впечатления, счастье, постоянно проверять, достаточно ли тебе хорошо. Но гоняться непосредственно за ощущением обычно не очень правильно. Гораздо важнее соответствовать ему: быть таким человеком и выстроить такую жизнь, в которой это ощущение вообще способно возникнуть.
Счастье в этом смысле тоже странно работает. Если сделать его непосредственной целью, оно начинает ускользать. Гораздо естественнее строить жизнь, которая соответствует тебе, не разрушает тебя, в которой есть близость, интерес, работа, отдых, красота, ощущение смысла, а счастье появляется уже как следствие этого устройства. Не как добыча, которую удалось поймать, а как свойство нормально работающей системы.
Наверное, с этикой происходит что-то похожее.
Цель не в том, чтобы каждым маленьким поступком улучшать человечество. Это слишком большая, слишком абстрактная и часто просто нечестная по отношению к себе задача. Ты не обязан воображать, что твоя бутылка, твой отказ от поездки или твой небольшой выбор меняют судьбу мира. Но из этого совершенно не следует, что поступать можно как угодно.
Просто мотивация находится ближе.
Ты выстраиваешь собственную жизнь так, чтобы она тебе соответствовала, чтобы в ней не было постоянного внутреннего разрушения, чтобы ты мог уважать то, что делаешь, чтобы твои привычки, решения и отношение к миру не противоречили тому человеку, которым ты хочешь быть. И если ты действительно выстроил это достаточно глубоко, то многие вещи начинают происходить почти сами собой. Не потому, что ты каждый раз производишь сложный моральный расчёт, а потому, что некоторые поступки просто перестают тебе подходить.
Ты не думаешь: «Сегодня я внесу одну миллионную долю в спасение природы». Ты просто не едешь туда, куда ехать не следует. Не потому, что хочешь почувствовать себя хорошим, и не потому, что ждёшь глобального результата. Просто так выглядит твоя жизнь.
И, возможно, именно здесь находится решение первоначальной дилеммы. Мир действительно может стать лучше, если множество людей будут жить таким образом. Если людям не нужно будет каждый раз доказывать себе, что их маленький поступок изменит планету, а некоторые вещи просто войдут в устройство их жизни. Но это уже вторичное последствие.
Как счастье не обязательно является целью хорошей жизни, а возникает из неё, так и улучшение мира не обязательно должно быть непосредственной целью каждого маленького правильного поступка. Оно может оказаться следствием того, что люди определённым образом выстраивают самих себя.
Тогда исчезает и необходимость выбирать между двумя заблуждениями. Не нужно верить, что ты один меняешь мир. И не нужно делать вывод, что поэтому твои действия ничего не значат.
Главный вопрос вообще не в масштабе твоего влияния.
Главный вопрос — что это за жизнь, в которой ты так поступаешь.

Есть такая привычная идея: даже если ты один ничего не можешь изменить, всё равно нужно внести свою каплю в море. Сделать то небольшое правильное действие, которое тебе доступно. Например, есть заповедник, куда вход официально закрыт, но руководство пользуется тем, что никто особенно не следит, и за деньги пропускает людей. Большинство спокойно платит и едет. Можно повести себя принципиально: не поехать, потому что туда нельзя, потому что не хочется участвовать в разрушении природы. Что-то похожее есть в разделении мусора, в отказе от лишнего пластика, в каких-то бытовых экологических привычках. Но здесь сразу возникает довольно неприятный вопрос: а какой в этом вообще смысл, если ты один ничего не меняешь?
Если остальные тысячи людей всё равно поедут в заповедник, твой отказ почти никак не повлияет на природу. Если вся система переработки устроена плохо, твоя тщательно вымытая бутылка почти ничего не изменит. И тогда возникает один полюс: можно решить, что всё это бессмысленно. Ты один ни на что не влияешь, поэтому нет причины ограничивать себя там, где остальные этого не делают.
Но есть и противоположный полюс. Можно сказать: нет, каждый должен внести свою каплю, каждый поступок важен, именно из этих маленьких поступков в конечном счёте и складывается изменение мира. Если все откажутся ехать в заповедник, его перестанут разрушать. Если все начнут сортировать мусор, система начнёт работать.
И вроде бы это разумно, но здесь тоже есть какая-то фальшь. Потому что один человек всё-таки не является всеми. Нельзя всерьёз строить свою мотивацию на мысли, будто каждый твой отказ что-то существенно меняет в мире. Это очень легко превращается в странную иллюзию собственной значимости: как будто ты своим пакетом для раздельного мусора немного спасаешь планету. А потом эта иллюзия сталкивается с реальностью, человек замечает, насколько ничтожен его вклад, и мгновенно проваливается в противоположную крайность: значит, вообще ничего делать не надо.
Получается два одинаково неправильных полюса: ты можешь изменить мир своим маленьким поступком и ты вообще ни на что не влияешь. И как будто хочется найти между ними какую-то правильную середину: влияешь немного, поэтому и делать нужно немного. Но, кажется, правильного ответа между ними вообще нет. Потому что сама система перевёрнута. Внимание изначально обращено не туда.
Проблема поставлена как вопрос о том, насколько ты влияешь на мир. А смотреть нужно прежде всего не на то, что именно ты изменил, а на то, каким человеком ты являешься, когда поступаешь определённым образом.
Здесь есть что-то похожее на проблему вагонетки. Она тоже заставляет смотреть на действие как на отдельную точку: вот есть ситуация, вот есть два варианта, вот последствия каждого, выбери правильный. Но в настоящей жизни человек не состоит из отдельных моральных задач. Он выстраивает какую-то жизнь целиком. И поступки важны не только потому, что каждый из них отдельно что-то меняет снаружи. Они являются способом существования этой жизни.
Допустим, человек не едет в закрытый заповедник. Не потому, что всерьёз считает, будто именно его отсутствие спасёт природу. И не потому, что хочет внести символическую каплю в великое общее дело. Просто ему не хочется строить свою жизнь таким образом. Он хочет быть человеком, который, видя закрытый заповедник, не пытается за деньги найти лазейку. Человеком, для которого природа имеет некоторый вес, даже когда за его решением никто не наблюдает и никакой немедленной награды за это не будет.
И тогда вопрос постепенно перестаёт быть вопросом про заповедник. То же самое проявляется в мусоре, в отношении к людям, в работе, в деньгах, в обещаниях, в том, как человек ведёт себя, когда можно безнаказанно сделать что-то неприятное или разрушительное. Это не тысячи отдельных попыток улучшить мир. Это одна и та же жизнь, которая проявляется в тысячах разных обстоятельств.

Возможно, эволюционный мир со всеми его издержками является единственным или по крайней мере естественным способом получить определённый тип сложной, самостоятельной жизни. Это одна из идей в современной теодицеи.

Теперь про время: важно, что если целью является определённый тип результата, время может оказаться не издержкой, а логически необходимой частью результата. Представим два существа. Первое мгновенно создано совершенно мудрым, любящим и нравственно совершенным. Второе самостоятельно прошло историю: ошибалось, понимало последствия, училось, выбирало, изменялось и в результате свободно стало мудрым и любящим. В некотором срезе их состояния могут быть одинаковыми. Но это не одно и то же существо в нравственном смысле. У второго имеется свойство, которого невозможно просто дорисовать в момент создания: оно стало таким посредством собственной истории. Можно создать существо с воспоминаниями о пути. Но нельзя сделать так, чтобы оно действительно свободно прошло путь, если никакого пути не было. Это уже почти логическое противоречие.

Время оказывается даже не ползунком. Время – материал, из которого делается история существа. Без времени нет причины и последствия, памяти, изменения, обучения, верности, раскаяния, поступка и его результата, свободного становления, нет самого сознания. Можно мгновенно создать состояние. Нельзя мгновенно создать становление, потому что становление по определению содержит последовательность.

Мир проходит историю природы, возникает сознательное существо, затем история свободы и в результате – сотворец. Сначала сама материя получает возможность породить жизнь. Жизнь – возможность породить сознание. Сознание – возможность породить свободу. Свобода – возможность породить личность, которая уже не просто существует по законам природы, а сама участвует в творении добра.

И на каждом переходе возникает новая возможность отрицательного: где есть жизнь и время – возможна смерть; где есть чувствительность – возможно страдание; где есть сознание – возможно осознанное страдание; где есть свобода – возможно нравственное зло; где есть отношение к абсолютному Добру – становится возможен окончательный отказ от него.

Но отрицательное здесь не цель и даже не обязательно отдельная сотворённая сущность. Оно возникает как тень способности, которая сама является благом.

Бог создаёт не совершенство как готовое состояние, а реальность, способную свободно становиться совершенной. Чем выше степень собственной активности творения, тем больше пространство не только для добра, но и для повреждения, боли и отказа. Время является не задержкой этого процесса, а самой средой, в которой возможны становление, история и свободное сотворчество.

Но тут остается вопрос: могло ли все это произойти без грехопадения? Если да, то как? По идее, сама суть свободы подразумевает возможность такого. Но, вероятно, без опыта времени, без пережитых событий и знания это был груз, который поднять не получилось с первого раза. Тут снова само время становится необходимым условием и пищей для роста в человеке того, что позволяет ему приблизиться к Богу. Подтверждение этого можно увидеть буквально в каждом аспекте человеческой жизни. Эволюция с ее болью, уязвимостью и риском свободы – это, может быть, единственный способ создать существо, способное на жертвенную любовь, например. Можно представить мир без грехопадения, но, вероятно, путь искупления ведет к большей глубине, прочности и подобию через понимание света, через осознание его ценности, чем путь невинности.

Вообще, еще есть мысль, что грехопадение заключалось не в самом факте получения знания, а в том, что знание было получено слишком рано. И страдания – это по сути сопротивление материала, из которого резчик вырезает фигуру. Это как если бы Буратино ожил слишком рано, до того, как папа Карло его закончил, и ему пришлось бы терпеть, пока его вырежут до конца наживую.