И музыка, которая кажется осенней или меланхоличной, в свою очередь обладает какими-то физическими свойствами звучания, совпадающими и с восприятием такой погоды и времени года, и с особенностями внутреннего состояния человека. Получается своего рода цепочка сходств: внутреннее переживание, окружающая среда и музыка оказываются связаны не только культурной ассоциацией, но и сходством самих характеристик восприятия.
И отдельные звенья этой цепочки тоже обнаруживаются в исследованиях. Состояние человека действительно влияет на выбор музыки, а люди отличаются по тому, насколько они стремятся слушать музыку, соответствующую их текущему эмоциональному состоянию. Есть и данные о более частом выборе грустной музыки людьми с депрессивными состояниями, хотя причины такого выбора могут быть разными: это может быть не желание усилить грусть, а, например, стремление к успокоению или к состоянию, субъективно соответствующему собственному внутреннему состоянию. Поэтому здесь, скорее всего, существует не одна простая связь, а целая система обратных связей между состоянием человека, воспринимаемыми характеристиками среды и музыкой.
То есть это не просто культурно обусловленные моменты, которые каким-то образом сформировались в истории и которым люди обучаются, а за этим действительно может стоять какая-то физическая и перцептивная реальность. Здесь же можно продолжить эту идею. Например, можно сказать о том, что золото кажется красивым, потому что есть историческая, культурная связка: золото — редкость, ценность, богатство, статус и так далее. Это один момент. Но второй момент может быть связан с тем, что оно действительно вызывает какие-то позитивные эмоции ещё до того, как мы узнаём, что это золото и что у него есть определённая ценность.
Подобный вопрос вообще существует в исследованиях эстетики. Известно, что на эстетическое восприятие способны влиять достаточно низкоуровневые признаки — цвет, симметрия, кривизна, сложность, особенности поверхности. Есть, например, данные о некотором предпочтении блестящих поверхностей перед матовыми, хотя этот эффект оказывается не особенно сильным и воспроизводится не всегда. Поэтому в случае золота совершенно необязательно выбирать между двумя крайностями — либо оно красиво исключительно из-за культурной ценности, либо культура здесь вообще ни при чём. Вполне возможно, что исторический символический смысл золота накладывается на уже существующие особенности восприятия его цвета, блеска и отражения.
Нам легко рассуждать о тех вещах, которые действительно биологически прописаны и которые легко обнаружить. Допустим, о вкусах: сладкое — вкусное, горькое — невкусное. Это вещи, которые мы понимаем интуитивно. Но в вопросах более сложных связей всё уже не так очевидно, и поэтому иногда кажется, что этих связей вообще нет. Но на самом деле, вероятно, они всё-таки есть. И, условно говоря, минор кажется нам грустным, а мажор — весёлым не только потому, что мы приучены воспринимать их именно так, но и потому, что в этом действительно есть какие-то прямые отсылки к соответствующим состояниям. То есть в том, как звучит минорная музыка и как звучит мажорная музыка, есть буквальные ассоциации и сходства именно на уровне восприятия — с тем, как воспринимается веселье и как воспринимается грусть.
Правда, здесь особенно хорошо видно переплетение биологического и культурного. Связь мажора с весельем и минора с грустью очень устойчива у людей, выросших в западной музыкальной культуре, но в культурах, мало знакомых с западной музыкой, она становится значительно слабее. При этом другие музыкальные признаки — например, темп, громкость, высота звука — могут гораздо устойчивее передавать эмоциональную информацию. Кроме того, некоторые характеристики грустной и весёлой музыки напоминают акустические характеристики человеческой речи в соответствующих состояниях. Получается, культура может создавать и усиливать определённые музыкальные коды, но строит их поверх более общих механизмов восприятия.
И отдельные звенья этой цепочки тоже обнаруживаются в исследованиях. Состояние человека действительно влияет на выбор музыки, а люди отличаются по тому, насколько они стремятся слушать музыку, соответствующую их текущему эмоциональному состоянию. Есть и данные о более частом выборе грустной музыки людьми с депрессивными состояниями, хотя причины такого выбора могут быть разными: это может быть не желание усилить грусть, а, например, стремление к успокоению или к состоянию, субъективно соответствующему собственному внутреннему состоянию. Поэтому здесь, скорее всего, существует не одна простая связь, а целая система обратных связей между состоянием человека, воспринимаемыми характеристиками среды и музыкой.
То есть это не просто культурно обусловленные моменты, которые каким-то образом сформировались в истории и которым люди обучаются, а за этим действительно может стоять какая-то физическая и перцептивная реальность. Здесь же можно продолжить эту идею. Например, можно сказать о том, что золото кажется красивым, потому что есть историческая, культурная связка: золото — редкость, ценность, богатство, статус и так далее. Это один момент. Но второй момент может быть связан с тем, что оно действительно вызывает какие-то позитивные эмоции ещё до того, как мы узнаём, что это золото и что у него есть определённая ценность.
Подобный вопрос вообще существует в исследованиях эстетики. Известно, что на эстетическое восприятие способны влиять достаточно низкоуровневые признаки — цвет, симметрия, кривизна, сложность, особенности поверхности. Есть, например, данные о некотором предпочтении блестящих поверхностей перед матовыми, хотя этот эффект оказывается не особенно сильным и воспроизводится не всегда. Поэтому в случае золота совершенно необязательно выбирать между двумя крайностями — либо оно красиво исключительно из-за культурной ценности, либо культура здесь вообще ни при чём. Вполне возможно, что исторический символический смысл золота накладывается на уже существующие особенности восприятия его цвета, блеска и отражения.
Нам легко рассуждать о тех вещах, которые действительно биологически прописаны и которые легко обнаружить. Допустим, о вкусах: сладкое — вкусное, горькое — невкусное. Это вещи, которые мы понимаем интуитивно. Но в вопросах более сложных связей всё уже не так очевидно, и поэтому иногда кажется, что этих связей вообще нет. Но на самом деле, вероятно, они всё-таки есть. И, условно говоря, минор кажется нам грустным, а мажор — весёлым не только потому, что мы приучены воспринимать их именно так, но и потому, что в этом действительно есть какие-то прямые отсылки к соответствующим состояниям. То есть в том, как звучит минорная музыка и как звучит мажорная музыка, есть буквальные ассоциации и сходства именно на уровне восприятия — с тем, как воспринимается веселье и как воспринимается грусть.
Правда, здесь особенно хорошо видно переплетение биологического и культурного. Связь мажора с весельем и минора с грустью очень устойчива у людей, выросших в западной музыкальной культуре, но в культурах, мало знакомых с западной музыкой, она становится значительно слабее. При этом другие музыкальные признаки — например, темп, громкость, высота звука — могут гораздо устойчивее передавать эмоциональную информацию. Кроме того, некоторые характеристики грустной и весёлой музыки напоминают акустические характеристики человеческой речи в соответствующих состояниях. Получается, культура может создавать и усиливать определённые музыкальные коды, но строит их поверх более общих механизмов восприятия.