Барин вроде бы по молодости и умный мужик был, строил, торговал, там амбар поправит, тут дорогу проложит. Деловитый такой, энергичный, справный. Только мало кто это помнит уже, думают так всегда было, те думают, кто по грязи в пять утра за хлебом в соседний хутор не ходил и его потом в платок носовой в школу детям не заворачивал.

Да была хворь у барина. Больно сердобольный был до чужих людей. Бывало за столом сидят, раздаёт стерлядь с плошки своей. Гостям через весь стол тянется, услуживает, а своим кости да глаза рыбьи подкладывает, да и то, если напомнит справа сидящий, что мол, отец родной, наши вот тоже сидят, ждут ведь, бились за тебя, строили, не спали, не ели, детей не видели, гибли тысячами в углях войн. Тот бровь косматую поведёт и краешек отщепнёт нехотя.
Гости же сласти все барские по сумкам попрячут, что под столами лежат и негодуют шумно, что только тут ежели к барину едешь, то голодаешь сидьмя, хоть со своим приезжай. Тянут потом сумы свои токмо лямки и трещат. Кто с наших что скажет супротив или внимание проявит с несправедливости такой - в немилость попадает или вовсе в казематы, а то и на плаху.

А свои не переведутся, на то и свои они. Смотрит барин а своих то и нет уже. Кто сам барином стал, кто на чужбине сидит и письма пишет как устроено всё в барских угодьях, кто с инородцами в сговор вступит и тянет уже из их сумы свою долю из своего же, так и барину говорит, что обидел ты, дорогой, гостей-то. А тот и закручинится. Тут же гонцов шлёт с добавкой.

Был Ванька юродивый, тот говорил ему, что негоже бичевать своих, а супостатов прикармливать, они нажрутся да нож в спину всё равно воткнут при сподручном времени. Говорил, да ехал на арбе и лампу керосиновую опрокинул, сгорел дотла. С тех пор и помолкли все. Сидят да ждут. Горько им да страшно. Вся надежда на землю святую. Поговаривают, что не носит она чужих. Ибо и не наша она, а Её предел.
А свои действительно не переведутся. Это уж точно говорю.