Донецкая Степь

К сожалению, выводы и опыт получает кто угодно, и вместо того, чтобы быть в этой сфере по праву первыми, даже через бурелом ошибок и топи бюрократии, мы вынуждены наблюдать, как это делают другие.

Это как пахать год в огороде, а хитрый лавочник придет из соседней деревни, всё выкопает и погрузит на свою арбу. И вместо того, чтобы пустить его под откос, мы догоняем его и подсказываем, где ямы на дороге, чтобы картошка не рассыпалась. Жаль, ведь труда сколько вложено в эту картошку.

Всё никак не поймёт скрипач, сын учительницы французского и рецедивиста какую же сущность в себе подкормить. С хулиганами не бравируют ведь познаниями истин и эрудицией в юриспруденции. Они этот язык не понимают. А вот если им ответить на колымском языке, сплюнув сквозь зубы и достать блестящее лезвие из-за пояса, то и говорить в принципе ничего и не нужно. Гарантировано потеряют интерес, а при возможности обязательно выпьют вместе, сочтя за честь, искоса поглядывая скрывая страх и смятение и даже подарят что-то на память.

А скрипач будет бит и неоднократно и скрипка будет разбита и порван костюм купленный на последние деньги. Родители его автоматически становятся слабаками, раз не научили сына быть сильным. Стало быть и сами не умеют. Будет попран и дом их и имя их.

Вы скажете, что скрипачу должно быть в другом месте или в другое время, чтобы избежать этих суровых испытаний. Да, и вы будете правы. Но только место определено именно это и время соответственно тоже.

Так что или избитый скрипач Семён Родионович или Сенька-перо, которого боятся далеко за родным двором, но если что, то на скрипке он тоже играет. Так, для души.

В западной культуре есть черта, которая тридцать лет не даёт мне покоя. Это необычайная привлекательность в тандеме с пустотой бессмысленности. Сколько судеб она сломала… Меня тоже коснулся этот маховик космополитской мясорубки, но лишь оцарапал. В Европе я всё же побывал. Побывал, так сказать, с полным погружением в тему, но не сжигая мосты. Вовремя пришло понимание, что такое Родина. Без патриотических песен, без размахивания флагом, без разорванных тельняшек, просто тихо, почти по-Достоевски, лягло на меня многотонной плитой, которая испарилась, когда я ступил с трапа на родную землю. Будто всю жизнь стоял, а теперь сел.

Наши сбежавшие соотечественники, сохранившие в себе что-то человеческое, испытывают то самое страшное чувство, но вместо покаяния шипя плюют в сторону родной земли, искусственно и на время принижая её в своих глазах, тем самым испытывают мнимое облегчение, иллюзорное ощущение правильности выбора.

Этот капкан всегда будет работать. Всегда будет яблоко и змей. Его жертв всегда ждёт судьба Адама, спрятавшегося в пещере от Христа. Всегда холодный мрак и смерть сердца. Забвение и животное отчаяние. Всегда.

Какой будет жизнь после войны? Резкий рывок промышленности и технологий, осветление культуры и собственной науки или же тягучий откат назад, тотальный контроль и серость конца 80-х?
Скоро сменится эпоха. Яркая кода 20 века в России. Он не закончился как должно со сменой нулей в календаре. Он берет своё до конца. Все спешат его наконец закончить и как следует вымыть руки. А некоторые их лишь слегка отерли в 40-х. Ну чтобы два раза не пачкать.

Цепные псы-беззаконники нужны хозяину, пока он чувствует угрозу. Судьба их предрешена. Не вечен хозяин. Как только его рука ослабнет и он отпустит поводья, они не разбегутся по лесам и горам, капая слюной – они будут ждать нового кормильца, потому что они привыкли жрать, когда захотят, спать, когда захотят, и кусать кого захотят без страха наказания.
Новый придёт со своей причёсанной, натасканной сворой, которая мгновенно разорвёт в клочья старое, обленившееся племя, или же земледелец лишит их харчей, и они сожрут друг друга. Двор лишь одобряюще ухмыльнётся. Никто о них никогда больше не вспомнит, потому как памятуют о созидателях и воителях, пускай и недобрых, но не пустых прожорах без функции и судьбы.

Ошеломительный симбиоз слона в посудной лавке и грациозной балерины лишь с тем отличием, что слон мыслит в верном направлении, но не умеет быстро и точно двигаться, а дама просто оглушительно глупа.

Парадоксальное сосуществование включает в себя ещё с десяток разных подвидов попроще. Не Билли Миллиган, конечно, но абсолютно всех персонажей «Скотного двора» вместить в себя может вполне. Хорошо это или плохо эпохи резюмируют по-разному, но то, что это чрезвычайно живуче, определённо бросается в глаза. И посреди этого постоянно изменяющего лица сквозь полупрозрачную плоть веками просматривается один и тот же скелет. Необычайной красоты, чистая, детская душа, на которую словно ураганом то наносится, то тут же срывается новый облик. Страшный или благообразный, красный, белый, скупой или щедрый, падший или вошедший в святость — он мимолётен. Вечен лишь остов. Он нерукотворен, оттого и вечен.

На этих русских горках сейчас летим и мы. Скорость настолько велика, что никто не в состоянии понять, несёмся ли мы вниз, либо, напротив, устремляемся вверх. Однозначно одно — дух захватило так, что нам остаётся лишь, вцепившись друг в друга, не моргая смотреть вперёд и ждать, куда же нас всех вынесет. Впрочем, не впервой. Этим и живы.

Как только игра закончится, сразу придет процентщик в широкополой шляпе. Он не верит в удачу, он прагматик. Он ставил на лошадь, которая резко взяла старт, а это, как известно, глупая лошадь. Но он не ошибается. Лошадь гнала со страху так, что позабыла об осторожности и просто летела вперед, забывая дышать. Понимала, что в случае фиаско впереди ждут побои и унижения. В лучшем из всех вариантов на ней станут возить дрова до конца её дней без права даже на приличное сено и чистую воду, а в худшем — а кто знает, может и в лучшем — случае просто отведут за уздечку и тихонько пристрелят. Поэтому она гнала и гнала, брала больше и больше в надежде, что это ей каким-то образом поможет.

Процентщик тихонько поставит стул, откроет засаленную от тысячи лет использования книгу и начнет читать стихотворение из цифр, вложенных в успех несчастной. После минуты монолога у лошади глаза из удивлённых, искрящихся призрачной надеждой, превратятся в угасший, сощуренный и обречённый взгляд в никуда, молящего о скором конце.

Так всегда заканчивается яркий и скоротечный век фаворита, но книга в руках фигуры в шляпе не заканчивается никогда. Там нет забытых страниц. За ним тоже придут. Он знает это, и ему страшно. Чтобы отвлечься от ужаса ожидания своего конца, он и ставит на лошадей, которые сами, с горящими глазами и глупой улыбкой, стучат в его двери.

Крылатая фраза "Худой мир лучше доброй войны" вызывает стабильно горячую полемику в любое время и в любом месте, будь то трибуна Думы или кухня пятиэтажки на улице Ленина.

Буревестники словесных баталий в костюмах братьев Брук и Бриони, вросшие за годы празднословия в свои эфирные стойки ратуют за Победу любой ценой, не зная, собственно, этой самой цены и даже не представляя её.
Экономисты, считающие баллы на Озоне, тянущие руки только к жёлтым стикерам в пятёрочке, делающие круг в 10км к заправке подешевле, ждущие Ютуб и Фейсбук, оригинальные запчасти и масла имеют иные позиции. Они обычно сидят до последнего, считают, что война пройдет мимо и останется только их домик, с их собаками, котами, диванами, Дибровыми, Малаховыми и ТВ°64дюйма в кредит на 10 лет.

Солдат мечтает вернуться домой. Завтра, сегодня, сейчас. Но тот же солдат понимает сколько стоит наше положение в настоящем времени, опыт, и результатом скольких жизней стала твердая уверенность сегодняшнего дня. Понимает, что без логического, твёрдого завершения он же завтра, через год, пять лет вернётся сюда же и продолжит, предоставляя противнику драгоценное время на подготовку. Так уже было и скорее всего будет снова.

И только тот, кто сам отведал солдатского хлеба во времена рисования стрелочек и инфографик, планов развития и подтверждений исторической справедливости подумает о солдате, стоящем по колено в ледяной воде, потерявшем буквально всё, кроме собственной жизни, которой так легко распоряжаться с уютного кресла.

Барин вроде бы по молодости и умный мужик был, строил, торговал, там амбар поправит, тут дорогу проложит. Деловитый такой, энергичный, справный. Только мало кто это помнит уже, думают так всегда было, те думают, кто по грязи в пять утра за хлебом в соседний хутор не ходил и его потом в платок носовой в школу детям не заворачивал.

Да была хворь у барина. Больно сердобольный был до чужих людей. Бывало за столом сидят, раздаёт стерлядь с плошки своей. Гостям через весь стол тянется, услуживает, а своим кости да глаза рыбьи подкладывает, да и то, если напомнит справа сидящий, что мол, отец родной, наши вот тоже сидят, ждут ведь, бились за тебя, строили, не спали, не ели, детей не видели, гибли тысячами в углях войн. Тот бровь косматую поведёт и краешек отщепнёт нехотя.
Гости же сласти все барские по сумкам попрячут, что под столами лежат и негодуют шумно, что только тут ежели к барину едешь, то голодаешь сидьмя, хоть со своим приезжай. Тянут потом сумы свои токмо лямки и трещат. Кто с наших что скажет супротив или внимание проявит с несправедливости такой - в немилость попадает или вовсе в казематы, а то и на плаху.

А свои не переведутся, на то и свои они. Смотрит барин а своих то и нет уже. Кто сам барином стал, кто на чужбине сидит и письма пишет как устроено всё в барских угодьях, кто с инородцами в сговор вступит и тянет уже из их сумы свою долю из своего же, так и барину говорит, что обидел ты, дорогой, гостей-то. А тот и закручинится. Тут же гонцов шлёт с добавкой.

Был Ванька юродивый, тот говорил ему, что негоже бичевать своих, а супостатов прикармливать, они нажрутся да нож в спину всё равно воткнут при сподручном времени. Говорил, да ехал на арбе и лампу керосиновую опрокинул, сгорел дотла. С тех пор и помолкли все. Сидят да ждут. Горько им да страшно. Вся надежда на землю святую. Поговаривают, что не носит она чужих. Ибо и не наша она, а Её предел.
А свои действительно не переведутся. Это уж точно говорю.

Никак не можем набрать в бочку воды.

Мужики носят дённо и нощно, годами носят. Сначала одни носили, теперь другие носят, те, что были детьми когда те носили и носить и не думали. И трудно понять то ли это вода, то ли бабьи слезы со всей земли великой.

Только до половины наберём прибежит кто-то да пробку выньмет. Опять мужик встал, вздохнул да пошёл. На то он и мужик, говорили некие, кто из бочки пил да сам не носил, носящих украдкой поносил.

Все ходят и спрашивают, зачем мол носите, а сами нет да и зачерпнут ведёрко да детям утащат за гору, в другую деревню. Несут оглядываются и смеются.

Вороны чёрные, феноменальной глупости, сродни камням бездушным бочку обступают и так и не понять вороны или павлины. Так перья на вид выставляют всем, что вроде как этим и живут. Не жнут и не поют. Выставляют да не клюют. По сути вообще ничего не творят, только носить мешают да много говорят.

Тропы мужицкие протоптаны давно, да быстро заростают и путается мужик. Идёт да споткнётся, а следующие уже по стежке идут. Но недолго так стройно выходит. Годами так, столетиями. Мы носим а все смотрят.

А сквозь туман и не видно особо, ведра вроде бы, а вроде бы и Крест Великий.

Так близко подобрались к краю, что чувствуется лёгкое пошатывание от вибрации моста. Отчётливо ощущается жуткая прохлада поднимающаяся снизу. Прохлада с запахом дыма и мертвой плоти.

Никто не хочет, но покорно идут, ведомые уродливыми менестрелями, коих так мало, что они уже не скрывая своего обличия ведут всех сами едва волоча ноги, ибо новых нет. Их больше не будет. Новые будут глупы, жаждущие лавр сразу от чего и быстро падут. Спешат старики....

Шоры мирской неги застили наши глаза, сочатся слезы и мы ничего не видим. Идём на звук безобразных поводырей, перехвативших нас, отпустивших по своей воле Его руку.

Неги не будет никогда. А будет гарь и смрад и алая, вечная тьма.

Можно наверное поздравить Испанцев с началом приобретения положительного (без сарказма) опыта комфортного выживания без электричества и прочих благ.
Мне помнится как наша семья жила в 90е.
Отопления не было неделями, света часто тоже не было. Обогревались газом дома, в школе сидели в уличной одежде. И всё воспринималось по-взрослому, но с интересом. Был в этом некий элемент приключений и романтики. Уроки при свечах, так же ужин, чтение. Для нас, детей это было ново и если не угрожало жизни, то и весьма занимательно. Взрослым было куда сложнее. Подобные условия начинают потихоньку наматывать на вилы всё напускное в человеке и останется только скелет духа, который далеко не у всех есть.

Проехав утром через всю Москву, изобилующую наружной рекламой всех эпох и видов, я не увидел ни одного баннера с поздравлениями. Просто ничего.

Оплот мирового православия, Москва, третий Рим, наследница Византии, кладезь святых, мучеников, воинов и подвижников не считает необходимым обозначится. Вдруг это не дружбонародно. Есть сотни три реклам банков, скидок, новых ЖК с диковинными названиями на латинице, субтильные молодые люди в одеждах блаженных из прошлого века, всяческие яства полковника Сандерса, новые китайские ведра на колесах с экранчиками и датчиками, сериалы и фильмы снятые дегенератами и для дегенератов. Но нет Христа.

Ранее, год назад, скромно писали "С праздником" и представляли лёгкий визуальный сет из куличей и яиц, без лика Христа и без креста. В этом году нет и этого. Всё же надеюсь, что проснутся, или их кто-то разбудит и засияет наружка светлым ликом Спасителя нашего Иисуса Христа.

Господи, выведи делателей твоих...

Христос Воскресе, братья и сестры.
С днём светлой Пасхи.

Смерти нет.