Последнее искушение Прометея, часть 3
(начало)
Суд (1/3)
Пока Павел неподвижно смотрел на проконсула, как ниоткуда возникла фигура в дорогом плаще цвета мокрого пепла, стремительно и бесшумно прошла через весь зал и остановилась перед вратами.
— Пора.
Сказала фигура.
— Да, открывай
Ответил Галлион.
Фигура привычно и медленно открыла засовы. Обернулась, поклонилась в направлении будущего апостола, но не вежливо, а скорее инстинктивно. Посмотрела ему в глаза.
И ушла.
Павел побледнел.
– Видишь ли, Павел
заговорил проконсул, и как бы запнулся.
– …видишь ли, Павел, о наших разведчиках говорят что они все на одно лицо. Не запоминающиеся. Неприметные. На самом деле это примета дилетантов. Наших важнейших людей невозможно выявить по совсем другой причине – они такие примечательные что всем кажется что их видели повсюду.
Павла опять стошнило. Двери открывались.
— Сядь на скамейку, Павел.
Павел только сейчас заметил что всё это время он стоял около грубой, но добротной конструкции из дерева и прямых углов.
Павел также подумал, что всё это время он заставлял себя не упасть навзничь на холодный, мраморный пол, и забыться навеки. И сейчас ему говорят слова, от которых он способен рухнуть.
Павел сел на скамейку и заплакал.
— Ты никогда не видел лицо Бога.
Эти слова сейчас ему говорил человек в простой, но белоснежной тоге, сидящий на простом но добротном стуле. Эти слова сейчас Павел говорил самому себе.
Но Галлион был неумолим.
— Я сейчас покажу Его лицо тем, которые боятся даже произнести его имя. Так боятся, что скоро это имя забудут.
Галлион повернул к Павлу голову, но не глаза.
— Я знаю Его имя.
В зал, чрез отпертые врата, спокойным и мерным шагом, в белоснежных хитонах, скрывающих броню, входили ликторы. Их тяжелые, обитые железом и медью, калиги – дань традиции и ритуалу – выбивали новые искры на старом мраморе.
Павел это заметил. Павел давно начал замечать детали.
Даже если не всегда понимал, что к чему.
— Смотри, как забавно
Павел повернулся. Галлион встал.
— Узник – ты, а вести под охраной будут меня.
И вышел на трибуну.
Павел к своему ужасу осознал, что площадь уже давно была заполнена людьми. Их рёв чуть ли не сбил его с ног.
Галлион стоял, окруженный ликторами, на беме.
— Встать!
Это Павел услышал издалека и сзади, но так громко и ясно, что сразу понял, что надо встать, надо пройти десять шагов, надо встать рядом с проконсулом, и стоять на том расстоянии от проконсула, который укажет человек из брони и пыли, который сейчас его вежливо, почти нежно, взял за локоть.
Сейчас, на трибуне, он возвышался над толпой, но толпа смотрела только на Галлиона, и на обвинителей, которых отряд особой стражи пропустил на нужную ступень бемы.
Обвинители разительно отличались от толпы. Они смотрели только на Павла.
Павел потупил взор. Солнце слишком слепило. А потом посмотрел на Галлиона, и не смог увидеть его лица. Оно было скрыто светом, как мраком.
Галлион поднял руку.
Толпа замолчала не сразу.
Потом стало тихо.
— Вот – человек! Кто обвиняет этого человека?
Один из стоявших на ступени сделал шаг вперёд. Его черный, богато украшенный клобук казался кляксой среди белых колонн. Пятном на чистом надгробием. Огромным недоразумением. Ошибкой.
Начальник синагоги Сосфен заговорил.
Он был бледен, но говорил хорошо. Даже очень хорошо. Но не долго.
Потому что Галлион кивнул и отвернулся, как учитель кивает ученику, правильно но слишком дословно повторившему урок.
Павел в негодовании открыл рот.
— Нет.
Галлион даже не посмотрел на него.
— Молчи. Ты уже говорил.
— Я ещё ничего не сказал.
— Именно.
По толпе прошёл смех.
Галлион дождался, пока он закончится.
— Если бы речь шла о преступлении против Рима, против обычая Рима, против закона Рима, — сказал он, — или о каком-нибудь злодеянии против человека, я бы выслушал их.
Он говорил негромко, но площадь почему-то слышала каждое слово.
Галлион холодно посмотрел на обвинителей. Павел только сейчас понял, что их одежды были подобраны под случай. Обычно они ходили в хитонах, как местные. Как он сам.
(начало)
Суд (1/3)
Пока Павел неподвижно смотрел на проконсула, как ниоткуда возникла фигура в дорогом плаще цвета мокрого пепла, стремительно и бесшумно прошла через весь зал и остановилась перед вратами.
— Пора.
Сказала фигура.
— Да, открывай
Ответил Галлион.
Фигура привычно и медленно открыла засовы. Обернулась, поклонилась в направлении будущего апостола, но не вежливо, а скорее инстинктивно. Посмотрела ему в глаза.
И ушла.
Павел побледнел.
– Видишь ли, Павел
заговорил проконсул, и как бы запнулся.
– …видишь ли, Павел, о наших разведчиках говорят что они все на одно лицо. Не запоминающиеся. Неприметные. На самом деле это примета дилетантов. Наших важнейших людей невозможно выявить по совсем другой причине – они такие примечательные что всем кажется что их видели повсюду.
Павла опять стошнило. Двери открывались.
— Сядь на скамейку, Павел.
Павел только сейчас заметил что всё это время он стоял около грубой, но добротной конструкции из дерева и прямых углов.
Павел также подумал, что всё это время он заставлял себя не упасть навзничь на холодный, мраморный пол, и забыться навеки. И сейчас ему говорят слова, от которых он способен рухнуть.
Павел сел на скамейку и заплакал.
— Ты никогда не видел лицо Бога.
Эти слова сейчас ему говорил человек в простой, но белоснежной тоге, сидящий на простом но добротном стуле. Эти слова сейчас Павел говорил самому себе.
Но Галлион был неумолим.
— Я сейчас покажу Его лицо тем, которые боятся даже произнести его имя. Так боятся, что скоро это имя забудут.
Галлион повернул к Павлу голову, но не глаза.
— Я знаю Его имя.
В зал, чрез отпертые врата, спокойным и мерным шагом, в белоснежных хитонах, скрывающих броню, входили ликторы. Их тяжелые, обитые железом и медью, калиги – дань традиции и ритуалу – выбивали новые искры на старом мраморе.
Павел это заметил. Павел давно начал замечать детали.
Даже если не всегда понимал, что к чему.
— Смотри, как забавно
Павел повернулся. Галлион встал.
— Узник – ты, а вести под охраной будут меня.
И вышел на трибуну.
Павел к своему ужасу осознал, что площадь уже давно была заполнена людьми. Их рёв чуть ли не сбил его с ног.
Галлион стоял, окруженный ликторами, на беме.
— Встать!
Это Павел услышал издалека и сзади, но так громко и ясно, что сразу понял, что надо встать, надо пройти десять шагов, надо встать рядом с проконсулом, и стоять на том расстоянии от проконсула, который укажет человек из брони и пыли, который сейчас его вежливо, почти нежно, взял за локоть.
Сейчас, на трибуне, он возвышался над толпой, но толпа смотрела только на Галлиона, и на обвинителей, которых отряд особой стражи пропустил на нужную ступень бемы.
Обвинители разительно отличались от толпы. Они смотрели только на Павла.
Павел потупил взор. Солнце слишком слепило. А потом посмотрел на Галлиона, и не смог увидеть его лица. Оно было скрыто светом, как мраком.
Галлион поднял руку.
Толпа замолчала не сразу.
Потом стало тихо.
— Вот – человек! Кто обвиняет этого человека?
Один из стоявших на ступени сделал шаг вперёд. Его черный, богато украшенный клобук казался кляксой среди белых колонн. Пятном на чистом надгробием. Огромным недоразумением. Ошибкой.
Начальник синагоги Сосфен заговорил.
Он был бледен, но говорил хорошо. Даже очень хорошо. Но не долго.
Потому что Галлион кивнул и отвернулся, как учитель кивает ученику, правильно но слишком дословно повторившему урок.
Павел в негодовании открыл рот.
— Нет.
Галлион даже не посмотрел на него.
— Молчи. Ты уже говорил.
— Я ещё ничего не сказал.
— Именно.
По толпе прошёл смех.
Галлион дождался, пока он закончится.
— Если бы речь шла о преступлении против Рима, против обычая Рима, против закона Рима, — сказал он, — или о каком-нибудь злодеянии против человека, я бы выслушал их.
Он говорил негромко, но площадь почему-то слышала каждое слово.
Галлион холодно посмотрел на обвинителей. Павел только сейчас понял, что их одежды были подобраны под случай. Обычно они ходили в хитонах, как местные. Как он сам.