Империя и Мир

Последнее искушение Прометея, часть 3
(начало)
Суд (3/3)
(2/3)

— Ты позволил.

— Да.

— Это одно и то же.

— Нет, Павел.

Галлион приблизился к нему.

— Если ты когда-нибудь станешь тем человеком, которым, как мне кажется, станешь, запомни эту разницу особенно хорошо.

Он снова посмотрел на толпу.

— Это совсем не одно и то же.

Внизу раздался странный треск.

Наверное, ломали палку.

Или кость.

Павла вырвало.

Галлион не усмехнулся а просто как-бы буднично и печально сказал:

— Я же говорил, что прикажу очистить бему. От нечистот.

И медленно подошел к Павлу.

— Цепь заставляет человека идти туда, куда он не хочет.

Он уже говорил почти ему на ухо.

— Нить делает кое-что лучше.

Павел закрыл глаза и сжал кулаки. Его шатало. Но приступ рвоты остановился.

— Не смей.

— Ты сам попросил продолжение легенды.

— Я ничего у тебя не просил.

— Все просят.

Галлион посмотрел на площадь.

— Просто разными словами. Или как тут, булькающими варварскими звуками из разодранной гортани, полной невинной крови.

Он поднял руку.

Павел открыл глаза.

То, что некогда было Сосфеном, лежало на камне.

Несколько человек ещё пытались ударить тело ногами, однако теперь между ними вдруг появились солдаты.

Они не никого не били.

Просто стали стеной.

И толпа подчинилась.

Галлион опустил руку.

Павел посмотрел на ликторов.

Потом на толпу.

Потом на человека в броне, всё ещё державшего его за локоть.

— Ты поднял руку.

— Я поднял руку.

— Они поняли.

— Именно.

Галлион улыбнулся.

— Власть начинается задолго до приказа.

И продолжается долго после того, как приказы становятся ненужными.

Он подошёл к краю бемы.

— Сосфена отнести к врачу. Вряд ли о нем кто-то услышит впредь, но мы обязаны заботиться о приличиях.

Старший ликтор привычно кивнул.

— Остальных?

Галлион пожал плечами.

— Они пришли судиться.

Пусть уходят с решением.

Проконсул повернулся к Павлу.

— А тебя я отпускаю.

Галлион посмотрел на руку человека в броне.

Тот немедленно отпустил Павла.

Павел всё равно не двинулся.

Галлион заметил это.

Конечно, заметил.

— Вот теперь, — сказал он, — Прометей стоит без цепей.

Павел поднял на него глаза.

— И что дальше?

— Не знаю.

Галлион улыбнулся почти ласково.

— Теперь это и есть твоя проблема.

Он сделал шаг вниз.

Потом остановился.

— Впрочем, одну вещь я всё-таки знаю.

Павел ждал.

— Когда будешь писать о власти, не лги.

— Я не лгу.

Галлион посмотрел на Сосфена, которого уносили через площадь.

— Все философы лгут. А ты все еще надеешься стать философом.

— Ты не знаешь, что я напишу.

— Разумеется.

Галлион снова посмотрел на него.

— Я всего лишь знаю, что люди захотят прочесть.

С площади доносились отдельные крики.

Толпа уже расходилась.

— Ты напишешь, — продолжил Галлион, — что власть носит меч не напрасно.

Молодой центурион на площади уже давал последние распоряжения у лужи крови под платформой.

— Потому что это правда.

Галлион подошел к креслу проконсула, и отвернулся от собеседника.

— Но если хочешь написать что-нибудь действительно полезное, добавь то, чего люди обычно не понимают.

— Что?

— «И Галлион не обращал на это внимания».

Павел вздрогнул.

Галлион рассмеялся.

— Успокойся. Это была шутка. Это напишешь не ты.

Но Павел уже давно начал замечать детали. Даже если не всегда понимал, что к чему.

Галлион спустился ещё на одну ступень.

Теперь он стоял ниже Павла.
Это почему-то было хуже всего.

— Ты спрашивал, кто кукловод.

Павел ничего не спрашивал.

Но теперь это уже не имело значения.

— Я тебе расскажу, почему наш разговор не окончен.

Последнее искушение Прометея, часть 3
(начало)
Суд (2/3)
(1/3)

Сейчас они стояли пред бемой совсем другие. Совсем нарядные. Совсем торжественные. Совсем иные. Совсем чужие. Совсем потерянные.

Сердце Павла сжалось от страшной жалости и страшного предчувствия.

— Но пришли ко мне с вопросами о словах.

Сосфен хотел что-то возразить. Однако встретился взглядом с легионером напротив и осекся.

Галлион поднял палец.
— О словах!
Второй палец.
— Об именах.
Третий.

— И о их собственном законе.

Теперь он посмотрел на Павла.

Лицо его всё ещё было невозможно рассмотреть. Солнце слепило так, что мрамор казался призраком.

Павел почувствовал, как человек в броне рядом с ним чуть ослабил пальцы на его локте.

— Я не буду судьёй в этом. Рим в этом – не судья.

Последние слова Галлион произнёс не громче остальных, но отчётливо. И поднял руку.

— Разбирайтесь сами.

Павел вдруг всё понял.

Слишком поздно.

— Галлион!

Проконсул чуть повернул голову.

— Не надо!

Впервые за всё время в голосе Павла появился страх.

— Что именно?

— То, что не надо!

Галлион улыбнулся.

— Как хорошо мы понимаем друг друга.

И опустил руку.

Ликторы сделали шаг назад.

Только один шаг.

Вслед за ними когорта охраны сделала шаг вперед.

И этого оказалось достаточно.

Сосфен возмущенно воскликнул и попробовал подойти к трибуне. Молодой, слишком юный центурион спокойным и выверенным жестом вынул из ножен гладий и хладнокровно, почти небрежно ударил раввина тупым навершием рукоятки прямо в лицо. Сосфен отпрянул, обливаясь кровью.

Между обвинителями и площадью больше ничего не было.

Павел посмотрел вниз.

И увидел лицо Бога.

Оно состояло из тысячи лиц.

И среди этих тысячи лиц многие, слишком многие чтобы это было случайностью, были по телосложению похожи на человека из брони и пыли, который его держал за локоть.

Полетел первый камень.

Сосфен закричал.

Потом кто-то ударил его.

И вдруг вся площадь поняла, что можно.

Остальные обвинители бросились вниз со ступеней, но там их уже ждали.

Люди били их кулаками, палками, сандалиями, булыжниками. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кто-то, судя по сквернословию, ещё минуту назад вообще не знал, почему и кого бьёт.

Павел рванулся вперёд.

Рука на локте стала железной.

— Отпусти!

Человек в броне посмотрел на него почти с сожалением.

— Мне приказано сохранить тебя.

— Их всех убьют!

— Возможно.

— Галлион!

Проконсул стоял рядом.

И смотрел.

На небо.

— Останови их!

— Почему?

Павел не сразу нашёл ответ.

Внизу Сосфен исчезал.

Толпа сомкнулась над ним.

— Потому что ты можешь!

— Вот именно.

Галлион сказал это очень тихо.

Павел замер.

— Вот именно поэтому.

Он повернулся к площади. Легионеры стояли неподвижно.

— Ты хотел увидеть лицо Бога, Павел.

— Это не Бог.

— Конечно.

Галлион усмехнулся.

— Это народ. И Сенат. И квириты. Рим. Ты. Я. Мы.

Он дал словам повиснуть между ними.

Внизу снова ужасающе, утробно, закричали.
Павел успел увидеть, как человек бил прямо в горло Сосфена. Успел увидеть, что человек носил перчатки для панкратиона. Павел закрыл глаза. Он слышал как страшно, неумолимо, чавкали удары железных рук о каменную мостовую, и межу ними захлебывалась плоть.

— Я ведь только что отказался быть судьёй.

Павел заставил себя посмотреть на Галлиона.

— Ты это устроил.

— Нет. Я просто много чего знаю о том, что делают люди, когда между желанием и поступком убирают стражника. Нет ни иудея ни эллина, Павел? Может быть. Но уверен ли ты в этом прямо сейчас?

Павел опять посмотрел вниз.

Теперь он понял, почему обвинителей пропустили именно на эту ступень.

Почему стража стояла именно там.

Почему ворота открыли именно тогда.

Почему человек в плаще сказал:

«Пора».

— Это убийство.

Галлион посмотрел вниз и пожал плечами.

— Пока нет. Но люди стараются.

— Прикажи им остановиться.

Галлион впервые повернулся к нему всем телом.

— Ты должен это запомнить.

Павел смотрел на него уже с неприкрытой ненавистью.

Галлион, кажется, остался доволен.
Он указал вниз.

— Где сейчас кукловод?

Павел молчал.

— Покажи мне его. Я стою здесь.

Галлион развёл руками.

— Я никого не бью.

Последнее искушение Прометея, часть 3
(начало)
Суд (1/3)

Пока Павел неподвижно смотрел на проконсула, как ниоткуда возникла фигура в дорогом плаще цвета мокрого пепла, стремительно и бесшумно прошла через весь зал и остановилась перед вратами.
— Пора.
Сказала фигура.
— Да, открывай
Ответил Галлион.

Фигура привычно и медленно открыла засовы. Обернулась, поклонилась в направлении будущего апостола, но не вежливо, а скорее инстинктивно. Посмотрела ему в глаза.
И ушла.

Павел побледнел.

– Видишь ли, Павел
заговорил проконсул, и как бы запнулся.
– …видишь ли, Павел, о наших разведчиках говорят что они все на одно лицо. Не запоминающиеся. Неприметные. На самом деле это примета дилетантов. Наших важнейших людей невозможно выявить по совсем другой причине – они такие примечательные что всем кажется что их видели повсюду.

Павла опять стошнило. Двери открывались.

— Сядь на скамейку, Павел.

Павел только сейчас заметил что всё это время он стоял около грубой, но добротной конструкции из дерева и прямых углов.

Павел также подумал, что всё это время он заставлял себя не упасть навзничь на холодный, мраморный пол, и забыться навеки. И сейчас ему говорят слова, от которых он способен рухнуть.

Павел сел на скамейку и заплакал.

— Ты никогда не видел лицо Бога.

Эти слова сейчас ему говорил человек в простой, но белоснежной тоге, сидящий на простом но добротном стуле. Эти слова сейчас Павел говорил самому себе.

Но Галлион был неумолим.

— Я сейчас покажу Его лицо тем, которые боятся даже произнести его имя. Так боятся, что скоро это имя забудут.

Галлион повернул к Павлу голову, но не глаза.

— Я знаю Его имя.

В зал, чрез отпертые врата, спокойным и мерным шагом, в белоснежных хитонах, скрывающих броню, входили ликторы. Их тяжелые, обитые железом и медью, калиги – дань традиции и ритуалу – выбивали новые искры на старом мраморе.

Павел это заметил. Павел давно начал замечать детали.

Даже если не всегда понимал, что к чему.

— Смотри, как забавно

Павел повернулся. Галлион встал.

— Узник – ты, а вести под охраной будут меня.

И вышел на трибуну.

Павел к своему ужасу осознал, что площадь уже давно была заполнена людьми. Их рёв чуть ли не сбил его с ног.

Галлион стоял, окруженный ликторами, на беме.

— Встать!

Это Павел услышал издалека и сзади, но так громко и ясно, что сразу понял, что надо встать, надо пройти десять шагов, надо встать рядом с проконсулом, и стоять на том расстоянии от проконсула, который укажет человек из брони и пыли, который сейчас его вежливо, почти нежно, взял за локоть.

Сейчас, на трибуне, он возвышался над толпой, но толпа смотрела только на Галлиона, и на обвинителей, которых отряд особой стражи пропустил на нужную ступень бемы.

Обвинители разительно отличались от толпы. Они смотрели только на Павла.

Павел потупил взор. Солнце слишком слепило. А потом посмотрел на Галлиона, и не смог увидеть его лица. Оно было скрыто светом, как мраком.

Галлион поднял руку.

Толпа замолчала не сразу.

Потом стало тихо.

— Вот – человек! Кто обвиняет этого человека?

Один из стоявших на ступени сделал шаг вперёд. Его черный, богато украшенный клобук казался кляксой среди белых колонн. Пятном на чистом надгробием. Огромным недоразумением. Ошибкой.

Начальник синагоги Сосфен заговорил.

Он был бледен, но говорил хорошо. Даже очень хорошо. Но не долго.

Потому что Галлион кивнул и отвернулся, как учитель кивает ученику, правильно но слишком дословно повторившему урок.

Павел в негодовании открыл рот.

— Нет.

Галлион даже не посмотрел на него.

— Молчи. Ты уже говорил.

— Я ещё ничего не сказал.

— Именно.

По толпе прошёл смех.

Галлион дождался, пока он закончится.

— Если бы речь шла о преступлении против Рима, против обычая Рима, против закона Рима, — сказал он, — или о каком-нибудь злодеянии против человека, я бы выслушал их.

Он говорил негромко, но площадь почему-то слышала каждое слово.

Галлион холодно посмотрел на обвинителей. Павел только сейчас понял, что их одежды были подобраны под случай. Обычно они ходили в хитонах, как местные. Как он сам.

Последнее искушение Прометея, часть 2/2
(Начало ч.2)

Человек в тоге посмотрел на Павла почти доброжелательно.

Снизу, как из недр земли, поднималось что-то громадное, тяжелое, лязгающее, множественное, с скрежетом отпирающие засовы под лай коротких команд.

Павел невольно съежился.

— Сейчас ликторы приведут нас с тобой на платформу. Обвинители начнут говорить. Я остановлю их. Скажу, чтобы разбирались сами. Потом прикажу очистить бему. Можешь даже не готовить речь. Я уже всё рассудил.

— Почему?

Галлион посмотрел сквозь него.

— Если нам подсуден весь мир, неужели мы недостойны быть судьями в мелких делах? Разве ты не знаешь, что мы будем судить и ваших титанов – или как вы их называете, ангелов? Что тут говорить о житейском.

Он улыбнулся.

— Запиши и это когда-нибудь.

Человек в тоге, известный как Луций Юний Галлион, в прошлом Луций Анней Новат, усыновленный Луцием Юнием, брат Луция Аннея Сенеки и Марка Аннея Мелы, проконсул провинции Ахайя, занял место на неприметном кресле из старого дерева.

Шаги становились громче.

Последнее искушение Прометея, часть 2/1
(начало)

2. Легенда

Галлион повернулся к Павлу и заговорил. В лучах солнца его тога светилась так, что лицо говорящего казалось черным.

— Представь себе, что однажды орел не прилетел.

Павел настороженно молчал.

— Утром Прометей просыпается на скале и ждет муки. Но небо пусто. Потом Прометей замечает, что скоба в камне раскололась. Может быть, Геракл прошел ночью. Может быть, Зевсу надоело. Может быть, просто железо устало. Неважно.

Он пожал плечами.

— Прометей свободен.

Он произнес это почти весело. Павел из-за солнца уже почти не видел контуры его фигуры.

— Цепи лежат рядом, Кавказ перед ним. Можно идти куда угодно.

Фигура, облаченная в свет, вдруг выбросила вперед руки молитвенным жестом.

— Только он не может встать.

Павлу внезапно стало плохо.

— Тысячи и тысячи лет на камне, Павел. Мышцы забыли движение. Ноги не держат. Руки ничего не помнят. Кости иссохли.

— Но он счастлив. Впервые ничто не держит его.

Галлион улыбнулся.

— И тогда появляется человек. Не бог. Это важно. Человек.

Человек несет маленькую деревянную крестовину, какие используют кукольники. От которой обычно свисают нити. Но нитей на ней нет.

Павел смотрел на Галлиона как смотрят на казнь. Его тошнило.

— Прометей смеется. Потом пытается подняться. Падает. Еще раз. Снова падает.

Человек кладет крестовину на камень.

— Решение твое.

Галлион наклонился вперед.

— И тогда Прометей взял цепи.

Те самые. Которыми его приковал Зевс.

— И собственными руками протянул их человеку.

На беме воцарилась тишина.

Галлион поднял руку, словно держал невидимую крестовину.

— Человек продевает цепи через кольца, привязывает их к нитям, натягивает — и Прометей встает.

Он не стоял так тысячу лет.

Галлион сделал рукой едва заметное движение.

— Шаг.

Еще одно.

— Еще шаг.

— И Прометей заплакал от счастья.

— Видишь? — сказал человек. — Теперь ты можешь идти куда захочешь.

И это была правда.

Потому что человек шел именно туда, куда хотел идти Прометей.

Поначалу.

Галлион опустил руку.

— Вот такую историю греки почему-то не рассказывают.

Павел сквозь зубы прошептал:

— Потому что это не история о Прометее.

— Разумеется.

Галлион улыбнулся.

— Наконец мы понимаем друг друга.

— Ты придумал эту историю.

— Значит, имею право не знать конца.

— Кукольник подчинил его?

— Возможно.

— Тогда это притча о тирании.

Галлион покачал головой.

— Если бы человек просто подчинил Прометея, это была бы очень скучная притча.

— Тогда о чем она?

— Например, о том дне, когда Прометей впервые захотел пойти налево, а человек — направо.

Павел ждал.

— Вот этого я не знаю.

Галлион снова улыбнулся.

— Может быть, человек повернул направо.

— Тогда Прометей стал рабом.

— Может быть.

— А может быть?

— Может быть, человек тоже повернул налево.

Павел нахмурился.

— Тогда ничего не произошло.

— Именно.

Галлион наклонился к нему.

— И Прометей еще один день не узнал, свободен ли он. Может быть, однажды Прометей заметит, что ни он, ни человек не выбирает дорогу.

— И что тогда?

— Не знаю.

Галлион посмотрел на свои руки.

— Ведь самое интересное произошло раньше.

— Когда?

— Когда он сам отдал цепи.

Галлион медленно, степенным шагом, поднялся на подиум.

— Вот почему меня беспокоит твоя фраза.

— Какая?

— О власти.

Галлион поправил тогу.

— Зевсу не нужно было объяснять Прометею, что цепи установлены Богом.

Он посмотрел на Павла.

— Твоему будущему кукольнику это объяснение пригодится.

Снизу донеслись голоса.

Галлион прислушался.

— Они хотят обвинить тебя в том, что ты убеждаешь людей чтить Бога не по закону.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь обвинение. А я уже знаю решение.

Он поднялся.

— Я тебя отпущу.

Павел посмотрел на него.

— Ты еще не выслушал их.

— Мне незачем.

Галлион почему-то еще раз поправил складку тоги. Его лицо изменилось.

— Если бы речь шла о преступлении или злонамеренном поступке, я обязан был бы их выслушать. Но они принесут мне спор о словах, именах и вашем собственном законе.

Лицо Галлиона выражало отвращение.

— Я не намерен быть судьей этого. И поэтому мое судейство необратимо.