Последнее искушение Прометея, часть 3
(начало)
Суд (2/3)
(1/3)
Сейчас они стояли пред бемой совсем другие. Совсем нарядные. Совсем торжественные. Совсем иные. Совсем чужие. Совсем потерянные.
Сердце Павла сжалось от страшной жалости и страшного предчувствия.
— Но пришли ко мне с вопросами о словах.
Сосфен хотел что-то возразить. Однако встретился взглядом с легионером напротив и осекся.
Галлион поднял палец.
— О словах!
Второй палец.
— Об именах.
Третий.
— И о их собственном законе.
Теперь он посмотрел на Павла.
Лицо его всё ещё было невозможно рассмотреть. Солнце слепило так, что мрамор казался призраком.
Павел почувствовал, как человек в броне рядом с ним чуть ослабил пальцы на его локте.
— Я не буду судьёй в этом. Рим в этом – не судья.
Последние слова Галлион произнёс не громче остальных, но отчётливо. И поднял руку.
— Разбирайтесь сами.
Павел вдруг всё понял.
Слишком поздно.
— Галлион!
Проконсул чуть повернул голову.
— Не надо!
Впервые за всё время в голосе Павла появился страх.
— Что именно?
— То, что не надо!
Галлион улыбнулся.
— Как хорошо мы понимаем друг друга.
И опустил руку.
Ликторы сделали шаг назад.
Только один шаг.
Вслед за ними когорта охраны сделала шаг вперед.
И этого оказалось достаточно.
Сосфен возмущенно воскликнул и попробовал подойти к трибуне. Молодой, слишком юный центурион спокойным и выверенным жестом вынул из ножен гладий и хладнокровно, почти небрежно ударил раввина тупым навершием рукоятки прямо в лицо. Сосфен отпрянул, обливаясь кровью.
Между обвинителями и площадью больше ничего не было.
Павел посмотрел вниз.
И увидел лицо Бога.
Оно состояло из тысячи лиц.
И среди этих тысячи лиц многие, слишком многие чтобы это было случайностью, были по телосложению похожи на человека из брони и пыли, который его держал за локоть.
Полетел первый камень.
Сосфен закричал.
Потом кто-то ударил его.
И вдруг вся площадь поняла, что можно.
Остальные обвинители бросились вниз со ступеней, но там их уже ждали.
Люди били их кулаками, палками, сандалиями, булыжниками. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кто-то, судя по сквернословию, ещё минуту назад вообще не знал, почему и кого бьёт.
Павел рванулся вперёд.
Рука на локте стала железной.
— Отпусти!
Человек в броне посмотрел на него почти с сожалением.
— Мне приказано сохранить тебя.
— Их всех убьют!
— Возможно.
— Галлион!
Проконсул стоял рядом.
И смотрел.
На небо.
— Останови их!
— Почему?
Павел не сразу нашёл ответ.
Внизу Сосфен исчезал.
Толпа сомкнулась над ним.
— Потому что ты можешь!
— Вот именно.
Галлион сказал это очень тихо.
Павел замер.
— Вот именно поэтому.
Он повернулся к площади. Легионеры стояли неподвижно.
— Ты хотел увидеть лицо Бога, Павел.
— Это не Бог.
— Конечно.
Галлион усмехнулся.
— Это народ. И Сенат. И квириты. Рим. Ты. Я. Мы.
Он дал словам повиснуть между ними.
Внизу снова ужасающе, утробно, закричали.
Павел успел увидеть, как человек бил прямо в горло Сосфена. Успел увидеть, что человек носил перчатки для панкратиона. Павел закрыл глаза. Он слышал как страшно, неумолимо, чавкали удары железных рук о каменную мостовую, и межу ними захлебывалась плоть.
— Я ведь только что отказался быть судьёй.
Павел заставил себя посмотреть на Галлиона.
— Ты это устроил.
— Нет. Я просто много чего знаю о том, что делают люди, когда между желанием и поступком убирают стражника. Нет ни иудея ни эллина, Павел? Может быть. Но уверен ли ты в этом прямо сейчас?
Павел опять посмотрел вниз.
Теперь он понял, почему обвинителей пропустили именно на эту ступень.
Почему стража стояла именно там.
Почему ворота открыли именно тогда.
Почему человек в плаще сказал:
«Пора».
— Это убийство.
Галлион посмотрел вниз и пожал плечами.
— Пока нет. Но люди стараются.
— Прикажи им остановиться.
Галлион впервые повернулся к нему всем телом.
— Ты должен это запомнить.
Павел смотрел на него уже с неприкрытой ненавистью.
Галлион, кажется, остался доволен.
Он указал вниз.
— Где сейчас кукловод?
Павел молчал.
— Покажи мне его. Я стою здесь.
Галлион развёл руками.
— Я никого не бью.
(начало)
Суд (2/3)
(1/3)
Сейчас они стояли пред бемой совсем другие. Совсем нарядные. Совсем торжественные. Совсем иные. Совсем чужие. Совсем потерянные.
Сердце Павла сжалось от страшной жалости и страшного предчувствия.
— Но пришли ко мне с вопросами о словах.
Сосфен хотел что-то возразить. Однако встретился взглядом с легионером напротив и осекся.
Галлион поднял палец.
— О словах!
Второй палец.
— Об именах.
Третий.
— И о их собственном законе.
Теперь он посмотрел на Павла.
Лицо его всё ещё было невозможно рассмотреть. Солнце слепило так, что мрамор казался призраком.
Павел почувствовал, как человек в броне рядом с ним чуть ослабил пальцы на его локте.
— Я не буду судьёй в этом. Рим в этом – не судья.
Последние слова Галлион произнёс не громче остальных, но отчётливо. И поднял руку.
— Разбирайтесь сами.
Павел вдруг всё понял.
Слишком поздно.
— Галлион!
Проконсул чуть повернул голову.
— Не надо!
Впервые за всё время в голосе Павла появился страх.
— Что именно?
— То, что не надо!
Галлион улыбнулся.
— Как хорошо мы понимаем друг друга.
И опустил руку.
Ликторы сделали шаг назад.
Только один шаг.
Вслед за ними когорта охраны сделала шаг вперед.
И этого оказалось достаточно.
Сосфен возмущенно воскликнул и попробовал подойти к трибуне. Молодой, слишком юный центурион спокойным и выверенным жестом вынул из ножен гладий и хладнокровно, почти небрежно ударил раввина тупым навершием рукоятки прямо в лицо. Сосфен отпрянул, обливаясь кровью.
Между обвинителями и площадью больше ничего не было.
Павел посмотрел вниз.
И увидел лицо Бога.
Оно состояло из тысячи лиц.
И среди этих тысячи лиц многие, слишком многие чтобы это было случайностью, были по телосложению похожи на человека из брони и пыли, который его держал за локоть.
Полетел первый камень.
Сосфен закричал.
Потом кто-то ударил его.
И вдруг вся площадь поняла, что можно.
Остальные обвинители бросились вниз со ступеней, но там их уже ждали.
Люди били их кулаками, палками, сандалиями, булыжниками. Кто-то смеялся. Кто-то кричал. Кто-то, судя по сквернословию, ещё минуту назад вообще не знал, почему и кого бьёт.
Павел рванулся вперёд.
Рука на локте стала железной.
— Отпусти!
Человек в броне посмотрел на него почти с сожалением.
— Мне приказано сохранить тебя.
— Их всех убьют!
— Возможно.
— Галлион!
Проконсул стоял рядом.
И смотрел.
На небо.
— Останови их!
— Почему?
Павел не сразу нашёл ответ.
Внизу Сосфен исчезал.
Толпа сомкнулась над ним.
— Потому что ты можешь!
— Вот именно.
Галлион сказал это очень тихо.
Павел замер.
— Вот именно поэтому.
Он повернулся к площади. Легионеры стояли неподвижно.
— Ты хотел увидеть лицо Бога, Павел.
— Это не Бог.
— Конечно.
Галлион усмехнулся.
— Это народ. И Сенат. И квириты. Рим. Ты. Я. Мы.
Он дал словам повиснуть между ними.
Внизу снова ужасающе, утробно, закричали.
Павел успел увидеть, как человек бил прямо в горло Сосфена. Успел увидеть, что человек носил перчатки для панкратиона. Павел закрыл глаза. Он слышал как страшно, неумолимо, чавкали удары железных рук о каменную мостовую, и межу ними захлебывалась плоть.
— Я ведь только что отказался быть судьёй.
Павел заставил себя посмотреть на Галлиона.
— Ты это устроил.
— Нет. Я просто много чего знаю о том, что делают люди, когда между желанием и поступком убирают стражника. Нет ни иудея ни эллина, Павел? Может быть. Но уверен ли ты в этом прямо сейчас?
Павел опять посмотрел вниз.
Теперь он понял, почему обвинителей пропустили именно на эту ступень.
Почему стража стояла именно там.
Почему ворота открыли именно тогда.
Почему человек в плаще сказал:
«Пора».
— Это убийство.
Галлион посмотрел вниз и пожал плечами.
— Пока нет. Но люди стараются.
— Прикажи им остановиться.
Галлион впервые повернулся к нему всем телом.
— Ты должен это запомнить.
Павел смотрел на него уже с неприкрытой ненавистью.
Галлион, кажется, остался доволен.
Он указал вниз.
— Где сейчас кукловод?
Павел молчал.
— Покажи мне его. Я стою здесь.
Галлион развёл руками.
— Я никого не бью.