Спустя полтора года после покушения на Илеза Нальгиева следствие вышло на трёх конкретных обвиняемых, а в публичном поле появилась версия о крупном денежном долге. На этом фоне особенно показательно, как в
феврале 2025 года УФСБ по Ингушетии общественное внимание почти сразу направили на Баталхаджинцев. Возникает вопрос: где заканчивалась оперативная версия и начиналось формирование заранее заданного мнения?
15 февраля 2025 года возле ресторана «Терраса» в Сунже был ранен бывший полицейский Нальгиев. Возбудили дело о покушении на убийство. Однако 17 февраля Telegram-канал «Розыск Ингушетия» сообщил, что силовики «не исключают» причастность сторонников Баталхаджинской общины, дополнив новость политизированной характеристикой сообщества. Это произошло задолго до появления нынешних обвиняемых.
Проверять версии — нормальная работа следствия. Но обвинять в публичное пространство и сопровождать ярлыками в адрес целой религиозной общины — совсем другое.
Также по информации из УФСБ Ингушетии, 16 февраля «
Коммерсантъ» писал, что свести счёты с Нальгиевым могли его «старые враги», в частности представители Баталхаджинского сообщества. Аргументом служило то, что сожжённый автомобиль якобы нашли недалеко от села Сурхахи, где живёт много представителей общины. Не показания, не оружие, не финансовые переводы и не установленный заказчик — только география обнаружения машины.
Сейчас суд Ингушетии подтвердил заключение под стражу трёх обвиняемых: Иссы Накстхоева, Тимура Мержоева и бывшего мэра Сунжи Ислама Дербичева, родственника экс-главы республики Юнус-Бека Евкурова. По данным суда, 15 февраля 2025 года они обстреляли Нальгиева возле «Террасы». В этой процессуальной конструкции «Баталхаджинского следа» нет.
Место, где преступники бросили автомобиль, само по себе не устанавливает ни их религиозную принадлежность, ни заказчика, ни мотив. Схема, использованная в первых публикациях, выглядела иначе: реальный факт — сгоревшая машина — связывался с географией, география с местом проживания общины, а читателю предлагалось самому достроить вывод о её причастности. Так доказательства не формируются.
Февральский материал «Коммерсанта» теперь следует оценивать с учётом новых данных. Издание придало этой версии дополнительный вес, хотя приведённый аргумент был крайне слабым. Если громкая версия не подтверждается, редакция должна объяснить, что с ней произошло. Иначе «Коммерсант» воспринимается как ретранслятор ведомственных установок УФСБ Ингушетии.
По данным «
Акцентов Кавказа», оперативную разработку вёл центральный аппарат ФСБ России, а расследованием занимаются следователи из Северной Осетии из-за недоверия к местным силовикам. Если работа действительно была выведена на федеральный уровень, то тем более возникает вопрос, что первоначальные оценки местных источников не заслуживают доверия.
Нынешние обвиняемые не являются Баталхаджинцами. Принадлежность к религиозному течению или селу не может заменять доказательства и использоваться как мостик от неизвестного преступника к целой общине. Для органов безопасности особенно опасна ситуация, когда наверх поступает ложная информация, сформированная под заранее выбранную версию: решения федерального центра зависят от качества данных региональных управлений.
Спустя полтора года картина иная: есть конкретные фамилии, мотив из-за крупного долга и сообщения о роли центрального аппарата ФСБ. Поэтому авторы оговора должны объяснить, на чём основывалась их версия и почему публично связывалась с целой общиной.
Уголовное дело выходит из пространства слухов в пространство конкретных обвинений. Это повод отказаться от коллективных ярлыков. В УФСБ Ингушетии должны признать ошибку и объяснить манипуляции. Если же общественное мнение сознательно направляли к удобному «коллективному подозреваемому», речь идёт уже не только о качестве оперативной работы, но и о достоверности информации, поступающей из региона в федеральный центр.
