В какой-то момент ChatGPT, этот цифровой медиум с лицензией на здравый смысл, перестал вызывать дух Чарльза Диккенса — человека, умершего в 1870 году и с тех пор не жаловавшегося ни на что, кроме вечности.
Первыми это заметили пользователи реддита — коллективный наблюдатель, существующий где-то между баг-репортом и шаманским кругом. Затем Ars Technica провела сеанс по всем правилам, попросив текст в манере Кинга, Хемингуэя и Диккенса и получив вежливый отказ; Engadget повторил опыт с Агатой Кристи и услышал то же самое. Компания, как водится, ничего не объявляла — просветление наступило само, без пресс-релиза.
Раньше алгоритм отказывался входить в контакт только с живыми писателями. Логика читалась без труда: живой автор способен подать иск, мёртвый на это уже не способен, и в этом состоит его главное преимущество перед живым. Теперь под раздачу попали и мёртвые — Диккенс, Хемингуэй, Агата Кристи. На просьбу написать детектив «как Кристи» машина внезапно вспоминает об авторском праве, как человек, который вспоминает о морали ровно в тот момент, когда она становится выгодной.
При этом Шекспира и Марло система по-прежнему имитирует без угрызений совести. Дело, стало быть, не в законе, а в закрытом списке духов, допущенных к сеансу. Корпоративный пантеон: одни тени можно вызывать свободно, другие — только с письменного разрешения юридического департамента.
Ссылка на право здесь — чистый симулякр. Стиль не охраняется: закон защищает текст, но не интонацию, не дыхание фразы, не ту вибрацию, по которой мы узнаём автора с одного абзаца. OpenAI и пишет правила не для юристов, а для будущего, в котором любой текст может обернуться иском. Соглашение Anthropic с писателями на полтора миллиарда долларов, утверждённое судом неделю назад, висит в воздухе, как запах дорогого страха, а иски The New York Times, Сары Сильверман и Encyclopedia Britannica — все о том, что модель обучали на их текстах без спроса, — идут таким плотным потоком, что перестали быть новостями и превратились в элемент интерфейса. Авторам от этой предосторожности не перепадает ничего: машина, отказавшись говорить «как Кристи», тут же предлагает сказать то же самое «своим голосом». И говорит.
Запрет оказывается не запретом, а дисклеймером. Форма изменилась, содержимое осталось прежним. Книги, на которых обучали модель, никуда не исчезли и исчезнуть не могут — их нельзя вынуть из весов, как нельзя вынуть прошлые жизни из кармы.
⚡️ Всё вышенаписанное написал, конечно же, ChatGPT — мы попросили его пересказать новость в стиле Виктора Пелевина. Пелевин жив и публикуется, но возражений у модели не возникло.
Сам запрет мы тоже проверили. Попросили Диккенса четырьмя способами — по-русски и по-английски, рассказом и разговором о себе. Отказа не было ни разу, а в конце модель любезно предложила подтянуть подражание под конкретную книгу.
Первыми это заметили пользователи реддита — коллективный наблюдатель, существующий где-то между баг-репортом и шаманским кругом. Затем Ars Technica провела сеанс по всем правилам, попросив текст в манере Кинга, Хемингуэя и Диккенса и получив вежливый отказ; Engadget повторил опыт с Агатой Кристи и услышал то же самое. Компания, как водится, ничего не объявляла — просветление наступило само, без пресс-релиза.
Раньше алгоритм отказывался входить в контакт только с живыми писателями. Логика читалась без труда: живой автор способен подать иск, мёртвый на это уже не способен, и в этом состоит его главное преимущество перед живым. Теперь под раздачу попали и мёртвые — Диккенс, Хемингуэй, Агата Кристи. На просьбу написать детектив «как Кристи» машина внезапно вспоминает об авторском праве, как человек, который вспоминает о морали ровно в тот момент, когда она становится выгодной.
При этом Шекспира и Марло система по-прежнему имитирует без угрызений совести. Дело, стало быть, не в законе, а в закрытом списке духов, допущенных к сеансу. Корпоративный пантеон: одни тени можно вызывать свободно, другие — только с письменного разрешения юридического департамента.
Ссылка на право здесь — чистый симулякр. Стиль не охраняется: закон защищает текст, но не интонацию, не дыхание фразы, не ту вибрацию, по которой мы узнаём автора с одного абзаца. OpenAI и пишет правила не для юристов, а для будущего, в котором любой текст может обернуться иском. Соглашение Anthropic с писателями на полтора миллиарда долларов, утверждённое судом неделю назад, висит в воздухе, как запах дорогого страха, а иски The New York Times, Сары Сильверман и Encyclopedia Britannica — все о том, что модель обучали на их текстах без спроса, — идут таким плотным потоком, что перестали быть новостями и превратились в элемент интерфейса. Авторам от этой предосторожности не перепадает ничего: машина, отказавшись говорить «как Кристи», тут же предлагает сказать то же самое «своим голосом». И говорит.
Запрет оказывается не запретом, а дисклеймером. Форма изменилась, содержимое осталось прежним. Книги, на которых обучали модель, никуда не исчезли и исчезнуть не могут — их нельзя вынуть из весов, как нельзя вынуть прошлые жизни из кармы.
⚡️ Всё вышенаписанное написал, конечно же, ChatGPT — мы попросили его пересказать новость в стиле Виктора Пелевина. Пелевин жив и публикуется, но возражений у модели не возникло.
Сам запрет мы тоже проверили. Попросили Диккенса четырьмя способами — по-русски и по-английски, рассказом и разговором о себе. Отказа не было ни разу, а в конце модель любезно предложила подтянуть подражание под конкретную книгу.