Недели за три до увольнения в запас я в очередной раз заступил в суточный наряд. Все обязанности выполнялись на автомате, так как это было моё сотое или сто двадцатое по счёту дежурство. Примерно около двух часов дня меня стало мучить странное ощущение в скуле, будто бы я всю ночь неудобно спал. К вечеру это ощущение превратилось в сильный дискомфорт, а впридачу возник озноб. Знакомый прапорщик, с которым мы дежурили в те сутки, заметил моё состояние, предложил во время ужина поговорить со старшиной, попросить хотя бы парацетамол. Казарменный мир моей части был строг: "Пока можешь стоять в строю – ты здоров".

Когда я добрался до старшины, меня уже сильно потряхивало от температуры. Он не был медиком, но даже на его взгляд со мной было что-то не то (+ он хорошо ко мне относился) и я получил разрешение посетить медицинский пункт полка (МПП).
Про МПП я был наслышан. Одноэтажная постройка, по слухам, когда-то давно являлась складом, на котором завелись крысы. Склад оттуда переехал, а крысы остались (байка про крысиную морду, торчащую из сортирной дыры в полу, быстро стала частью солдатского фольклора).

В общем, пришёл я к сержанту медслужбы и озадачил её своей температурой в 39 градусов. К чести сержанта, тупую идею "пока стоишь – ты здоров" она не поддерживала и росчерком ручки записала меня в больные, взяв на себя котовасию по снятию бойца с суточного наряда. Какое же блаженство я испытал, когда смог лечь на выделенную мне койку!

Ночь прошла в каком-то калейдоскопе из странных сцен: прапорщик спрашивает, куда я дел штык-нож; кто-то кладёт мне тряпку на глаза, извиняется и перекладывает на лоб; предлагают выпить таблетку; прапорщик просит ключ от каморки; снова таблетки, но уже три; лейтенант не может найти какие-то бумаги...

Я проснулся в обед. Слабость и осознание, что ночью мне действительно давали какие-то таблетки (спойлер: все, какие имелись), другие солдаты из МПП присматривали за мной, меняя мокрую тряпку на лбу, пока я бился в лихорадке и притаскивали мне питьевую воду. В основном, это были парни с моего призыва, но из других рот. Мы даже не знали имён друг друга, но те из них, кто был поздоровее честно выполняли всё, что велела им сержант, уходя на сон. Там, в части, любому новичку быстро приходило понимание, что всем ответственным лицам плевать, в каком состоянии и по какой причине срочник закончит свою службу. У нас были только мы сами.
Один из солдат позвал меня поесть. Больные питались в специально отведённой комнате МПП, куда выздоравливающие приносили еду из столовки в двух контейнерах (полевые рюкзаки-термосы). Я шёл по коридору, придерживаясь за стену. Есть не хотелось, но что-то сгрызть было необходимо.
–Бля-я-я! – протянула младший сержант медслужбы, случайно заметив меня, ковылявшего к месту раздачи еды. Это была другая женщина, заступившая на новые сутки. Почему она лично меня не осмотрела утром, и что ей сказала сержант, сдавая дежурство, – загадка.

– Боец, ты себя как чувствуешь вообще?! Иди-ка сюда на кушетку! Вот градусник – мерь!

Когда я зашёл в "смотровую" (четыре квадратных метра без дверей и занавесок), бросил взгляд в зеркало напротив. В отражении на меня смотрело полторы моих головы. Левую щеку разбарабанило на половину ширины челюсти. Градусник показал 39,8. Я плохо помню откуда взялась ещё одна дама из медслужбы, но на месте развернулся консилиум. Единственный военврач части был на каких-то окружных курсах – без его присутствия перевод больного в военный госпиталь затягивался надолго. А вид у меня, кажется, соответствовал фразе "три дня у Бога занял".