Долина во тьме | Писатель Искандер Лин

- Когда нет вдохновения, что ты делаешь? Продолжаешь писать или откладываешь рукопись?
-«Вдохновение» -- это шоколад с балериной на обертке. Одно из самых блевотных слов, как я уже говорил. Я бы вообще запретил им пользоваться. Есть подъёмная сила и тяга, но они не предшествуют процессу письма – скорее, развиваются уже в самом процессе. Иногда вам приходится долго ворочать ключом зажигания. И вообще залезать под капот. А дооткладываться можно до того, что будет, мягко говоря, поздновато начинать.
...
-- Почему в России издается так много плохой литературы?
-- А когда и где её издавалось мало? Однажды у меня возникла совершенно фашистская мысль: если не будет всего этого говна, то на чьем же тогда фоне выделяться?

Консилиум всё же изобрёл хитроствольное ружьё для парного отстрела зайцев (помочь мне, и с себя ответственность снять): решили скинуть меня гражданским медикам, просто вызвав скорую. Понятия не имею, как это обстряпывалось, но командир части не препятствовал такому, наоборот, мгновенно согласовал въезд скорой и её следование по территории полка до МПП.

Через час меня привезли в огромный (как мне показалось) медицинский центр. От входа до кабинета пришлось идти минут 15 (и это без лестниц), через какие-то подвальные тоннели. У двери, к которой меня привели, не было очереди, хотя врач был на месте. В кабинете меня осмотрел ЛОР – мужчина лет пятидесяти на вид – и быстро определил диагноз: инфекционный паротит ("свинка"). У меня воспалились слюнные железы (отёк, температура) до такого состояния, что из них уже потекло всякое...
Врач спросил: "В части вам будут делать инъекции по моему назначению?"

Я ответил что-то невнятное и бессвязное про МПП и сержантов медслужбы, которые в части имеются.
Он смерил меня взглядом, а потом произнёс: "Дайте мне номер командира полка, я всё ему объясню. Подождите за дверью".
Минут через пять он вышел ко мне в коридор и сел рядом.
"Я когда-то тоже был солдатом, давно... Сказал командиру, что случай тяжёлый. Впереди выходные – заведующей отделения не будет, так что пару дней полежите там. Отдохнёте хоть немного и полечитесь. Выздоравливайте!" Врач хлопнул меня по плечу, встал и исчез за дверью.

Так я оказался в вынужденном увольнении, чему вовсе не противился. В понедельник ко мне пришла заведующая. Антибиотики за два дня скинули мне температуру и почти полностью сняли отёк, но меня не отправили обратно в казарму, а оставили ещё на три дня. Пять дней в больнице превратились для меня в яркий отпуск! Никаких приказов, никаких построений на плаце. Там я понемногу стал ощущать, что вообще-то "гражданка" – это нормальный мир, а казарма – специфичный, и никак не наоборот. Где-то между восхищением свободой и рефлексией об Уставе я вспомнил свою задумку настольной игры. Там, в больничной палате, подсознание вытолкнуло на меня эмоциональную волну, превратившуюся в трилогию "Объект-80".

Недели за три до увольнения в запас я в очередной раз заступил в суточный наряд. Все обязанности выполнялись на автомате, так как это было моё сотое или сто двадцатое по счёту дежурство. Примерно около двух часов дня меня стало мучить странное ощущение в скуле, будто бы я всю ночь неудобно спал. К вечеру это ощущение превратилось в сильный дискомфорт, а впридачу возник озноб. Знакомый прапорщик, с которым мы дежурили в те сутки, заметил моё состояние, предложил во время ужина поговорить со старшиной, попросить хотя бы парацетамол. Казарменный мир моей части был строг: "Пока можешь стоять в строю – ты здоров".

Когда я добрался до старшины, меня уже сильно потряхивало от температуры. Он не был медиком, но даже на его взгляд со мной было что-то не то (+ он хорошо ко мне относился) и я получил разрешение посетить медицинский пункт полка (МПП).
Про МПП я был наслышан. Одноэтажная постройка, по слухам, когда-то давно являлась складом, на котором завелись крысы. Склад оттуда переехал, а крысы остались (байка про крысиную морду, торчащую из сортирной дыры в полу, быстро стала частью солдатского фольклора).

В общем, пришёл я к сержанту медслужбы и озадачил её своей температурой в 39 градусов. К чести сержанта, тупую идею "пока стоишь – ты здоров" она не поддерживала и росчерком ручки записала меня в больные, взяв на себя котовасию по снятию бойца с суточного наряда. Какое же блаженство я испытал, когда смог лечь на выделенную мне койку!

Ночь прошла в каком-то калейдоскопе из странных сцен: прапорщик спрашивает, куда я дел штык-нож; кто-то кладёт мне тряпку на глаза, извиняется и перекладывает на лоб; предлагают выпить таблетку; прапорщик просит ключ от каморки; снова таблетки, но уже три; лейтенант не может найти какие-то бумаги...

Я проснулся в обед. Слабость и осознание, что ночью мне действительно давали какие-то таблетки (спойлер: все, какие имелись), другие солдаты из МПП присматривали за мной, меняя мокрую тряпку на лбу, пока я бился в лихорадке и притаскивали мне питьевую воду. В основном, это были парни с моего призыва, но из других рот. Мы даже не знали имён друг друга, но те из них, кто был поздоровее честно выполняли всё, что велела им сержант, уходя на сон. Там, в части, любому новичку быстро приходило понимание, что всем ответственным лицам плевать, в каком состоянии и по какой причине срочник закончит свою службу. У нас были только мы сами.
Один из солдат позвал меня поесть. Больные питались в специально отведённой комнате МПП, куда выздоравливающие приносили еду из столовки в двух контейнерах (полевые рюкзаки-термосы). Я шёл по коридору, придерживаясь за стену. Есть не хотелось, но что-то сгрызть было необходимо.
–Бля-я-я! – протянула младший сержант медслужбы, случайно заметив меня, ковылявшего к месту раздачи еды. Это была другая женщина, заступившая на новые сутки. Почему она лично меня не осмотрела утром, и что ей сказала сержант, сдавая дежурство, – загадка.

– Боец, ты себя как чувствуешь вообще?! Иди-ка сюда на кушетку! Вот градусник – мерь!

Когда я зашёл в "смотровую" (четыре квадратных метра без дверей и занавесок), бросил взгляд в зеркало напротив. В отражении на меня смотрело полторы моих головы. Левую щеку разбарабанило на половину ширины челюсти. Градусник показал 39,8. Я плохо помню откуда взялась ещё одна дама из медслужбы, но на месте развернулся консилиум. Единственный военврач части был на каких-то окружных курсах – без его присутствия перевод больного в военный госпиталь затягивался надолго. А вид у меня, кажется, соответствовал фразе "три дня у Бога занял".

1941 год.

Странно – крышка гроба далеко, и освещается огнём... Крышка? Это же потолок!
Сон как рукой сняло. Иван повернул голову, чтобы осмотреться. Он очнулся в чьей-то избе. На лавках рядом никого, за столом пусто. Койка скрипнула пружинами, как только он попытался привстать. В теле моментально закололо, боль заставила расслабить спину, вернуть голову на подушку. Прежде, чем лечь обратно, он успел заметить большую белую печь и кого-то, стоящего рядом с ней. Преодолевая слабость и покалывания от поясницы до затылка, Иван медленно перевернулся со спины на бок. В свете лучины он разглядел бабку, что-то неторопливо переставлявшую на припечье.

– Товарищ! Слышите меня? – сиплым, тихим, будто чужим голосом произнёс Иван. Неожиданно, эти три слова забрали оставшиеся у него силы. Сухое горло продрало жаждой.

Бабка замерла, повернулась в его сторону, молча посмотрела из тени, а затем вернулась к своим поискам.

Иван мог только наблюдать. Как он попал сюда? В голове пустота. Только три смутных воспоминания: немецкий танк, выехавший на окраину Луги, убитый взрывом комбат, и опушка леса, к которой они бежали под вой пикирующих самолётов. Кто они? С кем он был?

Бабка перестала греметь посудой. Поднесла один кувшин к носу, шумно вдохнула, чихнула, а затем направилась с ним к Ивану. Её медленное прихрамывание сопровождалось странными глухими ударами то ли палкой, то ли костью о деревянный пол. Веки налились тяжестью, и Иван моргнул, открыв глаза с небольшим усилием. На мгновение ему показалось, что бабка подпирает головой потолок, а руками отталкивается от противоположных стен, помогая себе переместиться по крохотной для её размеров избе. Но это наваждение исчезло. Приблизившись, она нагнулась к нему. В полутьме Ивану померещилось, что лицо у бабки – натянутая на кости кожа, пожелтевшая и ссохшаяся от времени. Костлявая рука прикоснулась к его затылку, приподняла голову. В нос ударил дурной запах – в нижнюю губу впилось горлышко кувшина. В приоткрытый рот влилась какая-то мерзкая жижа, имевшая тухлый аромат и горький привкус. Иван хотел было оттолкнуть бабку, но не мог пошевелить и пальцем. Вокруг всё поплыло, а потолок словно стал падать.

"...напрасно надеялись вы найти убежище на княжьем дворе, когда именно, повелением богов, изъяты из этого права такие люди, как вы, ниспровергающие нашу страну и наши древние законы."

"Какими многоразличными родами смерти Славяне губили Христиан, рассказать трудно: одним они вытягивали кишки, наматывая их на кол, других распинали на кресте, ругаясь над знамением нашего искупления…"