Одна моя знакомая наняла новую уборщицу. Но поскольку знакомая была добрая, то узнав, что сын уборщицы учится в плохой школе, помогла перевестись в ту, в которой преподает сама.
И теперь мать мальчика приходит убирать квартиру классной дамы своего сына.
Тут же все стало практически невозможным.
Как это родитель твоего ученика, что должен относится к тебе с уважением, переходящим в трепет, вдруг допущен к твоему же нижнему белью и общему бардаку, что всегда сопутствует жизни увлеченных своей работой людей?
Ну то есть пока уборщица была просто уборщицей, стыдиться было особенно нечего: вряд ли она будет фраппирована найденным под кроватью прошлогодним носком.
Но стоило ей стать мамой ученика, как носок тут же приобрёл нравственное значение.
И это любопытно.
Вот например, мы разденемся перед любовником или врачом, но перед группой прохожих не то чтоб сразу. Или можно совершенно спокойно рассказать подруге, что вчера напилась и написала всем бывшим, а заодно и в hr отдел «ты спишь?», но смертельно не хотеть, чтобы эту историю услышал собственный психотерапевт.
То есть один и тот же факт в присутствии разных людей то совершенно нейтрален, то вдруг становится невыносимым.
И особенно стыдно бывает, когда сталкиваются две наши социальные роли, которые мы предпочитали держать друг от друга подальше.
В школе она — учительница, обладающая авторитетом. Это она пишет замечания «Не готов к уроку» и взывает к совести родителей, окончательно забивших на успеваемость детишек.
А дома внезапно выясняется, что сама забила на всяческий порядок. И похоже никак не готовилась к приходу уборщицы? Shamon you, придется позвать в школу твоих родителей, как же ты выросла такая неряха? А еще учительница!
Мне кажется, в этом вообще одна из самых интересных особенностей стыда. Нам нередко стыдно вовсе не за что-то плохое. Нам стыдно за несоответствие образу.
Психологу может быть стыдно признаться, что его собственные подростки предпочитают проводить время в подворотнях с сомнительными личностями, а не со своим просветленным и умнейшим родителем. Врачу, что он покуривает и не следит за собственным давлением, писателю, что он не читал большую часть классического корпуса, you name it.
И чем выше мы стоим (или думаем, что стоим) в чьих-то глазах, тем сложнее может быть подпустить человека близко.
Вот почему, кстати, с некоторых пор я так опасаюсь вызывать восхищение. Ужасно утомительно потом его обслуживать. Ведь рано или поздно выясниться, что у меня тоже где-то завалялся носок, а по утрам я вообще не тот человек, что смеялся вечером, а кто-то считал меня невероятно прекрасной и собранной.
Но если он изначально видел меня обычной, я могу позволить себе выйти к нему без макияжа и, возможно, даже с ласточкиным гнездом на голове.
А если невероятной, то блин придется работать на памятник имени себя. А у меня знаете ли уже и сил то с годами на это нет.
И близость в таком варианте становится небезопасной потому что вообще то предполагает доступ за кулисы. А там то вдруг и выясняется, что никакой ты не настоящий сварщик (психолог): вот обиделась из-за ерунды, вот опять не смогла защититься от какого-то хама, а тут еще и лифчик под кроватью потеряла. Какая досада.
Похоже стыд и близость находятся в довольно сложных отношениях.
Мы хотим, чтобы нас любили и уважали настоящими. Но одновременно очень хотим сначала немножко отредактировать это «настоящими».
Ну и что делать? Избавиться от стыда?
Ну я в это не верю. Стыд – регулирует присутствие и совсем от него избавиться я бы не пожелала никому из окружающих.
Скорее понемногу выдерживать, что другие люди иногда увидят нас не в лучшей редакции. И возможно (что утешает) продолжат уважать. Или даже любить.
Потому что идеальным можно восхищаться только на расстоянии. А отношения всё-таки начинаются примерно там, где становится видно, что у памятника тоже где-то валяются прошлогодние носки.
И теперь мать мальчика приходит убирать квартиру классной дамы своего сына.
Тут же все стало практически невозможным.
Как это родитель твоего ученика, что должен относится к тебе с уважением, переходящим в трепет, вдруг допущен к твоему же нижнему белью и общему бардаку, что всегда сопутствует жизни увлеченных своей работой людей?
Ну то есть пока уборщица была просто уборщицей, стыдиться было особенно нечего: вряд ли она будет фраппирована найденным под кроватью прошлогодним носком.
Но стоило ей стать мамой ученика, как носок тут же приобрёл нравственное значение.
И это любопытно.
Вот например, мы разденемся перед любовником или врачом, но перед группой прохожих не то чтоб сразу. Или можно совершенно спокойно рассказать подруге, что вчера напилась и написала всем бывшим, а заодно и в hr отдел «ты спишь?», но смертельно не хотеть, чтобы эту историю услышал собственный психотерапевт.
То есть один и тот же факт в присутствии разных людей то совершенно нейтрален, то вдруг становится невыносимым.
И особенно стыдно бывает, когда сталкиваются две наши социальные роли, которые мы предпочитали держать друг от друга подальше.
В школе она — учительница, обладающая авторитетом. Это она пишет замечания «Не готов к уроку» и взывает к совести родителей, окончательно забивших на успеваемость детишек.
А дома внезапно выясняется, что сама забила на всяческий порядок. И похоже никак не готовилась к приходу уборщицы? Shamon you, придется позвать в школу твоих родителей, как же ты выросла такая неряха? А еще учительница!
Мне кажется, в этом вообще одна из самых интересных особенностей стыда. Нам нередко стыдно вовсе не за что-то плохое. Нам стыдно за несоответствие образу.
Психологу может быть стыдно признаться, что его собственные подростки предпочитают проводить время в подворотнях с сомнительными личностями, а не со своим просветленным и умнейшим родителем. Врачу, что он покуривает и не следит за собственным давлением, писателю, что он не читал большую часть классического корпуса, you name it.
И чем выше мы стоим (или думаем, что стоим) в чьих-то глазах, тем сложнее может быть подпустить человека близко.
Вот почему, кстати, с некоторых пор я так опасаюсь вызывать восхищение. Ужасно утомительно потом его обслуживать. Ведь рано или поздно выясниться, что у меня тоже где-то завалялся носок, а по утрам я вообще не тот человек, что смеялся вечером, а кто-то считал меня невероятно прекрасной и собранной.
Но если он изначально видел меня обычной, я могу позволить себе выйти к нему без макияжа и, возможно, даже с ласточкиным гнездом на голове.
А если невероятной, то блин придется работать на памятник имени себя. А у меня знаете ли уже и сил то с годами на это нет.
И близость в таком варианте становится небезопасной потому что вообще то предполагает доступ за кулисы. А там то вдруг и выясняется, что никакой ты не настоящий сварщик (психолог): вот обиделась из-за ерунды, вот опять не смогла защититься от какого-то хама, а тут еще и лифчик под кроватью потеряла. Какая досада.
Похоже стыд и близость находятся в довольно сложных отношениях.
Мы хотим, чтобы нас любили и уважали настоящими. Но одновременно очень хотим сначала немножко отредактировать это «настоящими».
Ну и что делать? Избавиться от стыда?
Ну я в это не верю. Стыд – регулирует присутствие и совсем от него избавиться я бы не пожелала никому из окружающих.
Скорее понемногу выдерживать, что другие люди иногда увидят нас не в лучшей редакции. И возможно (что утешает) продолжат уважать. Или даже любить.
Потому что идеальным можно восхищаться только на расстоянии. А отношения всё-таки начинаются примерно там, где становится видно, что у памятника тоже где-то валяются прошлогодние носки.