- Шедим, дети Адама и Лилит,
дети Самаэля и Лилит…
Да нет, все просто:
она вышла замуж второй раз,
и это коэнам нельзя жениться на вдовах,
а к Самаэлю, ангелу-истребителю,
это не относится…
но куда важнее – дети воздуха и огня,
крылаты, ходят на птичьих лапах,
не привязаны к определенному облику.
Едят, дышат, размножаются и умирают как люди.
Но не так, как люди.
Этических различий тоже нет:
когда Ашмодай, князь шедим,
на три года подменил царя Соломона, –
тут говорящий ухмыляется, –
никто не заметил разницы между работящим чертом
и самым лучшим правителем на свете.
Когда тебе на голову валится адвокат,
весь в шелке, кашемире и аббревиатурах,
первая реакция – страх,
особенно, когда на самом деле плохо.
Но последнее, чего может ждать
пилот гражданской авиации –
лекции по невесть чьему фольклору
над чудовищно дорогим кофе,
который не хочется пробовать.
- Где живут? У себя. Как бы за стенкой.
На расстоянии вытянутой руки.
Ну а «чертями» их прозвали потому,
что обычно люди сталкиваются с кем?
С буйными подростками, преступниками,
ну и с теми беднягами, кого маги
выдергивают в свои пентаграммы… –
отражение адвоката пролетает по серебряной поверхности окна
как лист под июльским ветром.
– Как вы понимаете, любви к человечеству
это не вызывает.
Пилот думает: зачем он все это слушает?,
но руководство компании настояло.
Он очень боится, что сейчас возьмет и поймет.
– Наоборот все еще хуже.
Ладно, маги и волшебники ходят за рабами.
Но это уголовщина, это работа полиции.
Но есть еще сновидцы.
И вот это катастрофа.
Конечно, истинный сон способен увидеть лишь один из ста тысяч
и не чаще, чем раз или два в жизни –
но людей-то миллиарды.
Представьте, едете вы на работу утренним червяком,
а посреди сегмента он к вам засыпает
и видит вас всех – как ему Босх на душу положит.
Ему хоть бы что, он проснется.
Или не проснется, если уж слишком испугался.
А вот пассажиры потом полжизни ходят
по врачам и психологам,
выбираются из того, во что их упаковало.
Вы представьте состояние существа,
которому сын Адама от Евы,
наделенный правом давать имена,
сказал: «Ты – кошмар, ты кровоядное чудовище»?
Пилот медленно поднимает глаза.
Лист все еще летит, во сне и здесь.
– Да, – соглашается адвокат. –
Вы сказали: «самая прекрасная на свете.
Та, которую я люблю.»
И три года каждую ночь видите ее во сне.
Ей некуда деваться.
Она сожрала бы вашу печень,
но не может.
Если подойдет на расстояние удара,
она исчезнет.
Останется только ваша мечта…
Она же у вас, – морщится адвокат, – каждый раз разная.
Пилот не говорит: я не хотел.
Пилот не говорит: я сам живу от ночи до ночи
и не помню, что делаю днем –
при том, что авиация такого не терпит.
Пилот не говорит: я мечтаю забыть.
Потому что это не вся правда.
А чистая правда – он не помнит ее лица.
Только серую тень,
летящий лист,
радугу после дождя
и знание –
она прекрасней всего на свете.
Он глядит на адвоката,
на черные волосы, на острый профиль,
и говорит: может быть меня убить?
– Но она же первой на вас посмотрела.
И все равно не поможет.
Только, если вы забудете. По доброй воле.
– Я не смогу.
– Сами – нет. Но тут есть кому помочь.
Если вы согласитесь.
Вы забудете, и она освободится.
Но мы искали вас три года…
Оттуда люди выглядят совершенно иначе,
а вы еще и летаете…
Оно успело в вас прорасти. Очень глубоко.
Даже если вытянуть все до ниточки,
вы будете знать, что потеряли что-то.
Что-то важное, большое.
Вы начнете искать.
И можете найти.
Пилот не верит, он только помнит
мгновенную тень ужаса и усталости в ее глазах.
Каждую ночь, на долю секунды,
прежде чем она улыбнется.
– У меня, – говорит пилот,
и пробует, наконец, совершенно замечательный кофе, –
есть идея.
Потом он живет на теплом берегу в полукилометре от рифа.
Нырять, конечно, не может,
но плавание с трубкой – это почти полет.
Почти заполняет пустоту.
Обидная история.
Вытолкнул велосипедиста из-под машины,
сам почти и не расшибся,
но чувство равновесия
стало говорить и показывать лишнее
и не поддалось лечению.
Летать с этим нельзя.
Он точно помнит, чего у него теперь нет,
и выстроил жизнь вокруг
тропического моря,
деревянного дома,
нагретого солнцем пирса,
текучего кода.
Если правильно подобрать последовательность слов,
они делают работу,
работа меняет мир.
Почти магия.
Ходит гулять, беседует с почтальоном,
узнает в лицо всю долгоживущую рыбу
и трех местных крокодилов.
Ведет позиционную войну с гигантской цаплей,
убежденной, что вся его рыба принадлежит ей.
(Вы пробовали возражать серой цапле
ростом вам под подбородок?
То есть, фактически, летающему ящеру.
И характер не вымер.)
В конце концов он сдается.
Теперь она просто прилетает, устраивается рядом
смотрит на воду и выбирает, что ей нравится.
Иногда приносит окаменевшие веточки,
ракушки, лягушек.
Он такое слышал только про врановых,
но, с другой стороны, врановые
(острый нос, круглый глаз,
мелькнувшее «Ашм-чтототам» на визитке,
ничего не было никогда)
постоянно живут с людьми.
Когда она исчезла, он искал, спрашивал у рейнджеров,
сидел на пирсе как пустая камышинка.
А весенним вечером
цапля возникла из дождя,
почти неотличимая от серых полотен воды,
взъерошенная, мокрая и кривая,
чуть не рухнула на причал,
перевернула ведерко с рыбой
и уронила к его ногам кольцо.
Большое, под мужскую руку,
серый металл в каких-то водянистых разводах
цвета пера.
По центру обода внутри и снаружи –
коробчатая надпись.
Он не читает на этом языке,
но точно знает слова.
Цапля встряхивается, обдав его брызгами радуги,
говорит: «Я помню.»
И не ждет ответа.
Надпись на кольце:
«Это не пройдет.»
надпись внутри –
«И это тоже.»
