1/3
Попутка из Пассу уходит затемно.
Дома Баркат прощается быстро: каменные стены, потолок из тополиных балок, ковры в два слоя, портрет Ага-хана на стене. Одет он как все в долине — широкие штаны на завязках, поверх длинной рубахи лёгкий китайский пуховик-безрукавка. Мать заворачивает плотный хлеб, который здесь размачивают в чае с молоком, и суёт кулёк сушёных абрикосов с крыши. Над зданиями нависают каменные конусы гор — название придумали европейцы, местные пиками не любуются. Туристы приезжают фотографировать грязный ледник, есть бургеры из яка и покупать ковры, но работы для Барката здесь нет.
Грузовик идёт на юг китайскими туннелями вдоль озера Аттабад: оползень в 2010-м смыл пару деревень в низине, руины через несколько месяцев накрыло поднявшейся водой, теперь по озеру ходят прогулочные катера. Вниз по долине деревни Хунзы сливаются в один абрикосово-яблоневый сад. Над садом — крепость Балтит: сто с лишним лет назад за эти перевалы спорили три империи — британская, русская и китайская; русский разведчик подарил правителю Хунзы винтовки, но когда пришли британцы, те так и не выстрелили, и теперь их показывают приезжим в музее-крепости. В параллельной реальности Баркат жил бы в Ваханской автономной области и ездил в метрополию на перекладных вдоль Пянджа, через Душанбе; в этой — он пересаживается в Алиабаде на зелёный автобус компании NATCO: Исламская Республика Пакистан, Равалпинди, двадцать часов.
Каракорумское шоссе — две разбитые полосы вдоль Инда: серый камень, серая вода, серое небо. Навстречу ползут расписные грузовики с колокольчиками по бамперу — груз на Хунджераб, в Кашгар. На стоянках пассажиры выходят, отходят от обочины и мочатся на корточках, распустив шальвары. Неделю назад под Чиласом рейсовый автобус ушёл с дороги в реку, двадцать человек. Уже ночью останавливаются у столовой для дальнобойщиков: на чугунной таве жарят чапати размером с блюдце, чай с молоком льют из большого чайника, водители курят смолистый жжёный сахар на топчанах-чарпоях, а подъехавшие полицейские с автоматами подсаживаются в круг.
Иногда рейс держат на блокпостах: то проверки документов, то пропускают конвой — джип спереди, джип сзади, между ними автобус китайских инженеров. В железобетонной плотине у Дасу двести сорок метров и шесть миллиардов долларов. В двадцать первом инженеров на этой дороге подорвали, в двадцать четвёртом подорвали снова, и охрану теперь не снимут — контракт слишком хороший.
За Бешамом горы расступаются в равнину и буйную зелень; за окном проплывает город гарнизонов Абботтабад, где десять лет прятался и был убит бен Ладен. Исламабад расчерчен безразмерными шоссе на сектора с кодами вместо имён, G-9, F-10: модернистскую столицу построили с нуля в шестидесятые по плану грека Доксиадиса, пока по ту сторону границы Ле Корбюзье строил Чандигарх. В столовой у автовокзала Баркат ест бирьяни — столько риса в Хунзе не кладут.
Дальше по списку: рентген и кровь в медцентре GAMCA, в анкете — двадцать три года, не женат; штамп для визы в залив; две тысячи долларов синими бумажками вербовщику, собранные деревней; три с половиной часа самолётом. Сосед по ряду, кералец, долго и дружелюбно говорит на малаялам — Баркат кивает. Стюардесса спрашивает: chicken or fish? Баркат отвечает: yes.
Доха начинается с узкого бетонного пенала общежития на Street 1110: в Industrial Area на юго-западе города у улиц нет имён, только номера. Здесь триста тысяч жителей, девяносто девять и девять десятых процента — мужчины, в основном от двадцати до сорока пяти. Соседи по комнате из той же бригады строителей. Абрикосы из кулька все съели за вечер — Баркат не против.
Попутка из Пассу уходит затемно.
Дома Баркат прощается быстро: каменные стены, потолок из тополиных балок, ковры в два слоя, портрет Ага-хана на стене. Одет он как все в долине — широкие штаны на завязках, поверх длинной рубахи лёгкий китайский пуховик-безрукавка. Мать заворачивает плотный хлеб, который здесь размачивают в чае с молоком, и суёт кулёк сушёных абрикосов с крыши. Над зданиями нависают каменные конусы гор — название придумали европейцы, местные пиками не любуются. Туристы приезжают фотографировать грязный ледник, есть бургеры из яка и покупать ковры, но работы для Барката здесь нет.
Грузовик идёт на юг китайскими туннелями вдоль озера Аттабад: оползень в 2010-м смыл пару деревень в низине, руины через несколько месяцев накрыло поднявшейся водой, теперь по озеру ходят прогулочные катера. Вниз по долине деревни Хунзы сливаются в один абрикосово-яблоневый сад. Над садом — крепость Балтит: сто с лишним лет назад за эти перевалы спорили три империи — британская, русская и китайская; русский разведчик подарил правителю Хунзы винтовки, но когда пришли британцы, те так и не выстрелили, и теперь их показывают приезжим в музее-крепости. В параллельной реальности Баркат жил бы в Ваханской автономной области и ездил в метрополию на перекладных вдоль Пянджа, через Душанбе; в этой — он пересаживается в Алиабаде на зелёный автобус компании NATCO: Исламская Республика Пакистан, Равалпинди, двадцать часов.
Каракорумское шоссе — две разбитые полосы вдоль Инда: серый камень, серая вода, серое небо. Навстречу ползут расписные грузовики с колокольчиками по бамперу — груз на Хунджераб, в Кашгар. На стоянках пассажиры выходят, отходят от обочины и мочатся на корточках, распустив шальвары. Неделю назад под Чиласом рейсовый автобус ушёл с дороги в реку, двадцать человек. Уже ночью останавливаются у столовой для дальнобойщиков: на чугунной таве жарят чапати размером с блюдце, чай с молоком льют из большого чайника, водители курят смолистый жжёный сахар на топчанах-чарпоях, а подъехавшие полицейские с автоматами подсаживаются в круг.
Иногда рейс держат на блокпостах: то проверки документов, то пропускают конвой — джип спереди, джип сзади, между ними автобус китайских инженеров. В железобетонной плотине у Дасу двести сорок метров и шесть миллиардов долларов. В двадцать первом инженеров на этой дороге подорвали, в двадцать четвёртом подорвали снова, и охрану теперь не снимут — контракт слишком хороший.
За Бешамом горы расступаются в равнину и буйную зелень; за окном проплывает город гарнизонов Абботтабад, где десять лет прятался и был убит бен Ладен. Исламабад расчерчен безразмерными шоссе на сектора с кодами вместо имён, G-9, F-10: модернистскую столицу построили с нуля в шестидесятые по плану грека Доксиадиса, пока по ту сторону границы Ле Корбюзье строил Чандигарх. В столовой у автовокзала Баркат ест бирьяни — столько риса в Хунзе не кладут.
Дальше по списку: рентген и кровь в медцентре GAMCA, в анкете — двадцать три года, не женат; штамп для визы в залив; две тысячи долларов синими бумажками вербовщику, собранные деревней; три с половиной часа самолётом. Сосед по ряду, кералец, долго и дружелюбно говорит на малаялам — Баркат кивает. Стюардесса спрашивает: chicken or fish? Баркат отвечает: yes.
Доха начинается с узкого бетонного пенала общежития на Street 1110: в Industrial Area на юго-западе города у улиц нет имён, только номера. Здесь триста тысяч жителей, девяносто девять и девять десятых процента — мужчины, в основном от двадцати до сорока пяти. Соседи по комнате из той же бригады строителей. Абрикосы из кулька все съели за вечер — Баркат не против.