он никогда не вспомнит о нем — сне, который приснился ему однажды. он не вспомнит о том, как скинул с себя одеяло и растер остатки сна по щеке — на ней остались следы от вмятины на подушке.
он подумает о нем всего один раз — навязчивый зуд на кончике уха, как мелодия, которую он мог бы напеть под нос, но так и не записать — и не придаст никакого значения.
тот сон слепил глаза яркостью солнца — оно отражалось в воде и проминалось песком между пальцами. оставляло вмятины на футболке циновкой.
тот сон оставлял на языке запах моря и лимонада — клубничного, в него зачем-то добавили петрушку, наверняка перепутав с мятой, тогда он был в этом уверен. и не в упрек трепал кого-то за плечо.
тот сон звучал, как голоса — треск стекол и шелест страниц; гудок поезда и свист наконечника стрел; звук, с которым в воде растворяется краска. кисть бьется о грани стакана.
рядом с ним сидела девушка, на которую он боялся смотреть, потому что — на самом деле — никогда не должен был ее знать. но он знал, что у нее забавно жмурится нос, когда она смеется. он знал, что она почти никогда не смеется, как и знал, что она бы не захотела его знать. и поэтому — не знала тоже.
она рассказывала о счастливых билетах и марках для конвертов, на которых изображены самолеты. рассказывала не ему, но позволила слушать.
ее голова лежала на коленях кого-то, кто был криком чайки и печеньем, обернутым в бумагу; плащом от дождя и отчаянием, когда не можешь вспомнить то, о чем ни за что нельзя было забывать.
сон — калейдоскоп — стучал камешками и пластмассой.
— иногда мне кажется, что дождь и море — это одно и тоже.
соленая вода брызнула в веки, шея утонула в песке — его толкнул кто-то, кого он знал, но под другим именем; кто-то, кому он позволял знать себя. его все называли по имени, передавали блокноты и пустые бутылки, так часто и несуразно, что если бы он вспомнил об этом сне, в первую очередь удивился тому, что забыл это имя.
он назовет его в тот же день, когда этот сон ему не приснится.
(это он положил в клубнику петрушку).
мальчик-мечта ел арбуз и не смотрел ни на кого из них — он смотрел в небо — не иначе, как на своих дальних предков, они вместе смотрели этот мультфильм на кассете вчера и никогда — и от яркого солнца совсем не жмурился.
— он напишет историю о нас. на выдуманном языке, — сказал ему кто-то, кого он никогда не узнает. на выдуманном языке, который понять дано только во сне. он читал между строк — «это «нас» тебя тоже касается». и хотел задавать вопросы.
он не знал языка.
— а мы для него его выдумаем, — согласился тот, кто охранял мягкость чужих волос на коленях. его, кажется, никто не услышал, кроме девушки.
она кивнула и протянула руку то ли к небу, то ли к начинающемуся утру и следам от подушки.
— мы выше, чем альтависта, — это сказал он. на выдуманном языке, которому не нужно было ни языка, ни звезд, ни написанных историй.
и который, должно быть, тоже никто не услышал.
если бы он вспомнил о нем, этом сне, он был не поверил, потому что верил в другое. в факты и образы прожитой жизни.
он бы не прожил такую жизнь никогда.
#ocs
он подумает о нем всего один раз — навязчивый зуд на кончике уха, как мелодия, которую он мог бы напеть под нос, но так и не записать — и не придаст никакого значения.
тот сон слепил глаза яркостью солнца — оно отражалось в воде и проминалось песком между пальцами. оставляло вмятины на футболке циновкой.
тот сон оставлял на языке запах моря и лимонада — клубничного, в него зачем-то добавили петрушку, наверняка перепутав с мятой, тогда он был в этом уверен. и не в упрек трепал кого-то за плечо.
тот сон звучал, как голоса — треск стекол и шелест страниц; гудок поезда и свист наконечника стрел; звук, с которым в воде растворяется краска. кисть бьется о грани стакана.
рядом с ним сидела девушка, на которую он боялся смотреть, потому что — на самом деле — никогда не должен был ее знать. но он знал, что у нее забавно жмурится нос, когда она смеется. он знал, что она почти никогда не смеется, как и знал, что она бы не захотела его знать. и поэтому — не знала тоже.
она рассказывала о счастливых билетах и марках для конвертов, на которых изображены самолеты. рассказывала не ему, но позволила слушать.
ее голова лежала на коленях кого-то, кто был криком чайки и печеньем, обернутым в бумагу; плащом от дождя и отчаянием, когда не можешь вспомнить то, о чем ни за что нельзя было забывать.
сон — калейдоскоп — стучал камешками и пластмассой.
— иногда мне кажется, что дождь и море — это одно и тоже.
соленая вода брызнула в веки, шея утонула в песке — его толкнул кто-то, кого он знал, но под другим именем; кто-то, кому он позволял знать себя. его все называли по имени, передавали блокноты и пустые бутылки, так часто и несуразно, что если бы он вспомнил об этом сне, в первую очередь удивился тому, что забыл это имя.
он назовет его в тот же день, когда этот сон ему не приснится.
(это он положил в клубнику петрушку).
мальчик-мечта ел арбуз и не смотрел ни на кого из них — он смотрел в небо — не иначе, как на своих дальних предков, они вместе смотрели этот мультфильм на кассете вчера и никогда — и от яркого солнца совсем не жмурился.
— он напишет историю о нас. на выдуманном языке, — сказал ему кто-то, кого он никогда не узнает. на выдуманном языке, который понять дано только во сне. он читал между строк — «это «нас» тебя тоже касается». и хотел задавать вопросы.
он не знал языка.
— а мы для него его выдумаем, — согласился тот, кто охранял мягкость чужих волос на коленях. его, кажется, никто не услышал, кроме девушки.
она кивнула и протянула руку то ли к небу, то ли к начинающемуся утру и следам от подушки.
— мы выше, чем альтависта, — это сказал он. на выдуманном языке, которому не нужно было ни языка, ни звезд, ни написанных историй.
и который, должно быть, тоже никто не услышал.
если бы он вспомнил о нем, этом сне, он был не поверил, потому что верил в другое. в факты и образы прожитой жизни.
он бы не прожил такую жизнь никогда.
#ocs