где алеха?

первая разумная мысль: он умер.

погребен заживо где-нибудь в рисовых полях. уложен в гнилую коробку, где весь кислород давно выели черви.

кто-то прямо сейчас держал поперек его горла подушку.

воздух здесь — сон и хрупкость бумаги. горьковатый привкус очередной загадки.

— я не любитель пикников, — сказал дазай на пробу, тронул рукой колосок. тот не рассыпался, а уколол, — это многое объясняет.

время — небо — между луной и солнцем. прохладный укор за невежество.

первая бессмысленная идея — упасть. он раскинул руки и повалился на спину, затылок ударился об опавшую ветку и изгиб корня.

— ух ты. теперь я в кат-сцене из какой-нибудь видео игры.

дерево над его головой — узор уравнения, агония иллюзии, может, двоичный код — молчит.

тем и лучше.

память — листы, их обглодали гусеницы.

— мы с чуей как-то играли в такую. сюжет слишком муторный, главный герой посреди битвы оказался в полях, и я сказал — значит, он точно умрет. чуя обиделся и ответил, что герой слишком сильный, чтобы отказаться от боя на половине пути.

дальше в дазая полетел джойстик. он оказался прав.

ответ — тишина оглушительная. хоть бы крикнула птица.

он попробовал залезть на ближайшую ветку. прошел за горизонт, чтобы вернуться обратно.

— потом нас на одной миссии выбросило в похожее место. мне повезло упасть в воду, а чуя влетел прямо в ствол. сломал руку. чуя не просил помощи, и я его там оставил.

луна перелистнула страницу. солнце в зените, дазай прищурился, прокатил его между пальцами. хоть бы почудились призраки.

ацуши ему рассказал: «я видел вас, когда вы меня оставили. в пустоте посреди ничего. потом оказалось, что это были не вы».

дазай кивнул, даже не обернулся: «конечно. я бы не вел себя так безвкусно».

— оставил, — сказал он еще раз и язык обожгло. чернила и кровь. пространство и время.

спустилась ночь. колосья смягчились: лечь на этот мир и оставить все. может, с дерева упадут плоды. может, этого он всегда и хотел.

— я не собираюсь замаливать грехи. у меня их нет. я само очарование, — дазай уложил голову на ладони. вдалеке сверкнула молния.

— для предсмертной галлюцинации здесь слишком скучно.

для смерти у него было слишком много вариантов. листья на дереве иссыхали, как мысли, дазай поймал один между пальцев и вспомнил — миру снова угрожала опасность. это больше не было его проблемой.

он с кем-то спорил — холод стекла и воды промеж легких. его спросили — «разве есть что-то, что заставит тебя успокоиться?», он сразу ответил — «я не собираюсь геройствовать».

«конечно», — кивнули ему и смех был обманом, — «но ты собираешься жить».

это место не смерть, — подумал дазай, и на голых ветках проросли цветы, — иначе я бы не был один.

рассвет был алым, как самый банальный ответ на загадку. ветер сбил его с ног, когда он постарался встать.

— я понял. кому-то стоит отпустить мое горло и дать мне вздохнуть.

глупая, глупая игра. он не был главным героем, но угадал весь сюжет наперед.

***

чуя был в ярости, дазай берег спокойствие на кончиках пальцев. в чужих волосах, на рубцах вдоль шеи, оно сулило отдых.

— умирать оказалось скучно, — поделился дазай и уложил руку чуе на лопатки, когда он попытался встать.

вправятся кости. прорастут цветы.

— ну да. а бросать бой на половине пути — глупо.

дазай улыбнулся. ночь сменила закат, как положено.

— как банально. в таких случаях принято целоваться.

мир перелистнул страницу. в таких случаях — победа, жизнь, пустота диалогов — обычно наступает рассвет.

— в таком случае я попробую убить тебя еще раз.

чуя обогнал дазая в тесноте коридора, когда тот присвистнул и потянулся ладонями за спину.

— отлично, чуя, мы здесь застряли. я придумал, что это такое, — щелкнул пальцами, — идеальное место для того, чтобы спрятать что-то безвозвратно и навсегда.

его голос здесь был слишком громким. непрошенным гостем за лет, наверное, сто и не меньше.

книжный магазин или библиотека — ныне живущие вряд ли знали, — заброшенный склеп выгоревшей бумаги. целые стеллажи покинутых гнезд, черно-белых картонных портретов и слов. они, наверное, недовольно подсматривали за шумным дазаем прямо с потолка; к стене даже была приставлена лестница.

через разбитые окна на них глядела магнолия.

им нужно было найти здесь оставленную информатором папку в ближайшие пару часов. не их информатором, вот в чем был фокус.

— ты не придумал это, — ответил чуя тихо, ведя пальцами по книжным корешкам невесомо, как по музейным экспонатам или ненужному мусору, — такое место где-то уже точно описывалось.

— как жаль, что чуя научился читать.

они разделились. дазай сказал, что лестницей точно не пользовались, ткнул в нее пальцем и она заскрипела так, будто просила пощады. они отмели верхние полки, чуя ушел вглубь помещения, по пути обозвав ломающего брови дазая трусом. под подошвами хрустели птичьи перья, карандаши и время. доказательства его движения, как по линейке.

вот здесь была жизнь людей, вот здесь — птиц, кошек и насекомых, вот здесь ее не стало.

чуя не собирался его — время — тратить. дазай ворчал и пел что-то с другой стороны, той, где сорняки под осколками покушались на еще дышащее, но в дальней стене оказался пролом, а в нем — солнечный свет, а в нем — книга, укрытая слоем пыли на чудом сохранившемся стуле.

неизвестное имя, худая обложка. содержание — мрак, заложенный еще в дате издания. чуя думает, что человек, написавший что-то подобное во время, подобное тому, вряд ли прожил слишком долго. кивает самому себе, когда убеждается в своей правоте.

ответственным за миссию был назначен дазай, и он явно не торопился. на стул чуя присесть не рискнул, но подумал, что если они ничего не найдут, это будет чужой проблемой.

открыл книгу и тут же закрыл. спрятал в карман.

— скверное место, — сказал дазай, подходя и от чего-то отряхиваюсь. дурацкий, как кукушка, которая гнезд вить не умеет, — но я знаю человека, которому бы здесь понравилось.

чуя посмотрел на него исподлобья. обложка под пальцами показалась вдруг одновременно гнилой и истлевшей.

— я — знал.

— папка была под оконной рамой, — дазай кивнул себе за спину, чуя просто кивнул. один пожалел, что решил что-то сказать, другой — что ответил, — а еще я нашел сборник стихов какого-то дрянного поэта. это очаровательно, я почитаю чуе потом.

— ага, вот еще, — в этой глубине стало совсем неуютно, они пошли к выходу, потому что дело было сделано и им пора было уходить, но у покосившейся двери они все равно обернулись, — мне будет, что почитать. я тоже нашел — книгу какого-то дрянного писателя.

дазай рассмеялся быстрым проглоченным звуком, но он задержался под потолком несуществующим эхом. когда сюда придет еще кто-то, их голоса тоже захрустят под чьими-то ногами.

как писатели, оставшиеся под пылью на стуле. как люди, которых знают и знали. как две крошечные жизни, прошедшие мимо.

— а я бы умер за тебя.

акутагава давится пирожным, осознанием того, что ацуши позволяет себе говорить подобные странные вещи, пока акутагава пытается съесть пирожное. ацуши на него даже не смотрит.

с приходом тепла он становится беспечнее. настолько, что акутагава не отпускает расемон из положения ножа ни на секунду при каждой их встрече.

даже сейчас.

открытая шея — воротник рубашки обнимает точки-вмятины от шипов, как ожерелье из бусин. с приходом тепла акутагаве все хочется ее коснуться. он думает — это потому, что его такая открытость пугает.

чувствует — отголоски, оставленные незнакомцем в наследство — это потому, что он где-то когда-то подобное испытал тоже.

— нет уж. отказываюсь.

ацуши приваливается к его плечу. лопатки касаются ребер, волосы — щеки. мягкость свойственна теплу, но не готовому к удару ножу.

акутагава касается подбородком его макушки. мир кажется смазанным, как если бы художник ненавидел свою картину.

— ты не сможешь. это не просьба, а обещание.

акутагава думаете о том, что нормально поесть у него уже не получится.

ацуши мир кажется подсмотренным через кусочек цветного стекла. он знает, что не готов к бою — обнажает шею и не считает вдохи-выдохи, — но он почти готов к жизни.

они спорят об этом с акутагавой бесконечно долго. обычно акутагава пинает песок и говорит — «подделка, оставленная на нас», — ацуши подбирает ракушки и качает головой — «жизни, у которых появился шанс».

не их. в этом они всегда сходятся.

тем не менее, весна. в этом мире она не первая. они лично застают прямо сейчас вторую.

ацуши с приходом тепла становится беспечным и начинает влюбляться жизнь. акутагава…

— тогда я умру из-за тебя.

— звучит так, будто у тебя не будет выбора.

— звучит так, будто я сделал его только что. и прекрати это.

— что?

акутагава вздыхает. становится напряженнее в спине так, будто в нее вонзили кусочек цветного стекла.

ацуши мир кажется подсмотренным из-за чужого плечо. акутагаве — беспечным.