нашла в своем блокноте заметки по новой главе изнанки. может быть, оно будет использовано позже, может быть, останется только здесь. я почти смирилась, что этот текст нужно будет собирать по углам по кускам.
Шут находит Сыщика раньше, чем тот находится в принципе. Сталкивается с ним — специально — в случайном повороте коридора и в перепалке. Сыщик — вытянутый и неустойчивый, как юный клен во дворе — выглядит пойманным за чем-то непристойным.
— А ты, оказывается, ничейный.
Ему бы собраться и отрастить иголки, пересобрать себя в хвою.
— Что это значит вообще?
Его ногти впиваются в стену, соскабливают чьи-то порывы в поэзию. Он знает Шута точно так же, как не имеет о нем никакого представления. Остается только дивиться, как быстро слухи доходят до неприкаянных.
— Это что-то из этих посланий, да? Сказок, которыми пугают детей. Я забочусь о детях здесь. Прекрати ерундой заниматься.
Шут впитывает дерзость с ощущением того, что все делает правильно. Выдерживает в улыбке паузу-тишину для просветления.
Просветления не случается.
***
Автор увидится с ними всеми, с Сыщиком их прогулка будет смахивать на паломничество. Передачу тайного знания и обязательств, задетых случайной иглой. Сыщик испугается их, как сказок в самую длинную.
Примет самым расчудесным из способов.
— Я не верю в это всё, — скажет он, как извинение. Упрямство профессора перед откровением глаз.
— О, — протянет Автор в ответ. Оглянется через плечо с улыбкой, будто адресованной кому-то конкретному. Тоска, невыносимая тоска и любовь — все было о нем в эти дни, — тебе же лучше, если все так.
***
Сыщик пришел с дневниками. Сумкой и чемоданом, трещащим по швам от бумаги. Ворон планировал истерику, ее поглотил шелест картона.
Зверь планировал драку, Баки держал его пальцами — бузиной — за ворот футболки. Шут бы хотел на это взглянуть. Знал, что одно его «можно» переломает все ветки.
— Как, оказывается, хрупка щенячья преданность, — поделился Шут только с Баки, когда они остались наедине. Вдохнул запах дыма от его запястий.
— Будет еще. Он так тебя совсем возненавидит, а они начнут обожать. Мало нам бардака, а тебе — глаз.
Шут подмигнул — жест, уродливый в своем обаянии.
— Уверен, что он докладывает обо всем другим комнатам. Или паукам. Даже не знаю, что хуже.
Шуту не нравится курить, но нравится разделять с Баки что-то нелепое. Пока они не доросли до чего-то опасного.
Пока они не начали разделять самих себя и друг друга.
— С каких пор тебе есть дело до пауков?
Баки подавился, пепел прилип к губе. Возмущение в нем зажглось, как спичка и капилляры. Шут уткнулся лбом ему в щеку, Баки едва успел вытянуть руку, чтобы тот не обжегся. Шут покачал головой.
«Не смей», — подумал он, и как хорошо, что нить на дне реки тянется самым крепким канатом. Как хорошо, быть негласно больными и сносить стены, — «не смей говорить, что заботишься обо мне».
Шут находит Сыщика раньше, чем тот находится в принципе. Сталкивается с ним — специально — в случайном повороте коридора и в перепалке. Сыщик — вытянутый и неустойчивый, как юный клен во дворе — выглядит пойманным за чем-то непристойным.
— А ты, оказывается, ничейный.
Ему бы собраться и отрастить иголки, пересобрать себя в хвою.
— Что это значит вообще?
Его ногти впиваются в стену, соскабливают чьи-то порывы в поэзию. Он знает Шута точно так же, как не имеет о нем никакого представления. Остается только дивиться, как быстро слухи доходят до неприкаянных.
— Это что-то из этих посланий, да? Сказок, которыми пугают детей. Я забочусь о детях здесь. Прекрати ерундой заниматься.
Шут впитывает дерзость с ощущением того, что все делает правильно. Выдерживает в улыбке паузу-тишину для просветления.
Просветления не случается.
***
Автор увидится с ними всеми, с Сыщиком их прогулка будет смахивать на паломничество. Передачу тайного знания и обязательств, задетых случайной иглой. Сыщик испугается их, как сказок в самую длинную.
Примет самым расчудесным из способов.
— Я не верю в это всё, — скажет он, как извинение. Упрямство профессора перед откровением глаз.
— О, — протянет Автор в ответ. Оглянется через плечо с улыбкой, будто адресованной кому-то конкретному. Тоска, невыносимая тоска и любовь — все было о нем в эти дни, — тебе же лучше, если все так.
***
Сыщик пришел с дневниками. Сумкой и чемоданом, трещащим по швам от бумаги. Ворон планировал истерику, ее поглотил шелест картона.
Зверь планировал драку, Баки держал его пальцами — бузиной — за ворот футболки. Шут бы хотел на это взглянуть. Знал, что одно его «можно» переломает все ветки.
— Как, оказывается, хрупка щенячья преданность, — поделился Шут только с Баки, когда они остались наедине. Вдохнул запах дыма от его запястий.
— Будет еще. Он так тебя совсем возненавидит, а они начнут обожать. Мало нам бардака, а тебе — глаз.
Шут подмигнул — жест, уродливый в своем обаянии.
— Уверен, что он докладывает обо всем другим комнатам. Или паукам. Даже не знаю, что хуже.
Шуту не нравится курить, но нравится разделять с Баки что-то нелепое. Пока они не доросли до чего-то опасного.
Пока они не начали разделять самих себя и друг друга.
— С каких пор тебе есть дело до пауков?
Баки подавился, пепел прилип к губе. Возмущение в нем зажглось, как спичка и капилляры. Шут уткнулся лбом ему в щеку, Баки едва успел вытянуть руку, чтобы тот не обжегся. Шут покачал головой.
«Не смей», — подумал он, и как хорошо, что нить на дне реки тянется самым крепким канатом. Как хорошо, быть негласно больными и сносить стены, — «не смей говорить, что заботишься обо мне».