— а я бы умер за тебя.

акутагава давится пирожным, осознанием того, что ацуши позволяет себе говорить подобные странные вещи, пока акутагава пытается съесть пирожное. ацуши на него даже не смотрит.

с приходом тепла он становится беспечнее. настолько, что акутагава не отпускает расемон из положения ножа ни на секунду при каждой их встрече.

даже сейчас.

открытая шея — воротник рубашки обнимает точки-вмятины от шипов, как ожерелье из бусин. с приходом тепла акутагаве все хочется ее коснуться. он думает — это потому, что его такая открытость пугает.

чувствует — отголоски, оставленные незнакомцем в наследство — это потому, что он где-то когда-то подобное испытал тоже.

— нет уж. отказываюсь.

ацуши приваливается к его плечу. лопатки касаются ребер, волосы — щеки. мягкость свойственна теплу, но не готовому к удару ножу.

акутагава касается подбородком его макушки. мир кажется смазанным, как если бы художник ненавидел свою картину.

— ты не сможешь. это не просьба, а обещание.

акутагава думаете о том, что нормально поесть у него уже не получится.

ацуши мир кажется подсмотренным через кусочек цветного стекла. он знает, что не готов к бою — обнажает шею и не считает вдохи-выдохи, — но он почти готов к жизни.

они спорят об этом с акутагавой бесконечно долго. обычно акутагава пинает песок и говорит — «подделка, оставленная на нас», — ацуши подбирает ракушки и качает головой — «жизни, у которых появился шанс».

не их. в этом они всегда сходятся.

тем не менее, весна. в этом мире она не первая. они лично застают прямо сейчас вторую.

ацуши с приходом тепла становится беспечным и начинает влюбляться жизнь. акутагава…

— тогда я умру из-за тебя.

— звучит так, будто у тебя не будет выбора.

— звучит так, будто я сделал его только что. и прекрати это.

— что?

акутагава вздыхает. становится напряженнее в спине так, будто в нее вонзили кусочек цветного стекла.

ацуши мир кажется подсмотренным из-за чужого плечо. акутагаве — беспечным.