Давайте начнём с простого вопроса: можем ли мы вообще доверять тем выборам, которые у нас прошли?
Я раньше думал так: если на выборы придёт огромное количество людей, условно 80–90%, то сфальсифицировать результат станет практически невозможно. Потому что нельзя бесконечно вбрасывать бюллетени: есть списки избирателей, есть количество зарегистрированных людей, есть выданные бюллетени. Если на участке зарегистрировано 100 человек, а проголосовало вдруг 250, это сразу видно. Значит, высокая явка должна была защищать результат.
Но чем больше я разбираюсь в современной системе подсчёта, тем меньше я в это верю.
Проблема, как я её понимаю, уже не только во вбросах. Не только в трёхдневном голосовании, закрытых камерах или электронном голосовании. Главный вопрос — что происходит с результатом уже после того, как комиссия посчитала бюллетени и составила протокол.
Я разговаривал с людьми, которые непосредственно участвовали в подсчёте голосов, в том числе наблюдали от оппозиционных партий. Они рассказывали про участки, где картина после ручного подсчёта была совершенно другой, чем та, которую потом люди увидели в итоговых результатах.
Условно: на участке у «Единой России» было около 10%, у КПРФ — 40–50%. Цифры могли отличаться на несколько процентов, но смысл был именно такой: КПРФ там уверенно была первой партией.
Причём человек с правом решающего голоса знал результаты не одного участка, а сразу нескольких — порядка десятка. Он общался с коллегами и видел протоколы. И по этим участкам складывалось впечатление, что после объявления результатов КПРФ должна показать очень серьёзный результат, а «Единая Россия» — заметно более слабый.
А потом появляются общие цифры — и картина совершенно другая.
Люди пытаются проверить свои участки через ГАС «Выборы», а детальных данных какое-то время просто нет в открытом доступе. Потом они появляются — и люди, которые помнят первоначальные протоколы, видят уже другие результаты.
И вот здесь у меня главный вопрос: если первоначальный протокол уже составлен, голоса посчитаны, данные переданы, почему позже вообще появляются повторные протоколы или повторный подсчёт?
Формально законодательство допускает повторный подсчёт и исправление протокола, если обнаружена ошибка. Само по себе это ещё не доказывает фальсификацию. Но когда после такого пересмотра цифры резко меняются и первоначальный победитель на участке превращается в проигравшего, это требует максимально прозрачного объяснения.
Особенно если первоначальные копии протоколов есть у наблюдателей.
И вот тогда получается принципиально другая ситуация. Высокая явка уже сама по себе ничего не гарантирует. Можно привести хоть 90% избирателей. Если общество не может в реальном времени проследить всю цепочку:
бюллетени → первоначальный протокол УИК → ввод в ГАС «Выборы» → итоговый опубликованный протокол,
то вопрос уже не в том, сколько людей пришло голосовать.
Вопрос в целостности данных.
Именно поэтому рассказы людей, которые говорят: «Мы своими руками считали одно, а потом увидели другое», для меня намного серьёзнее разговоров про отдельный вброс пачки бюллетеней.
Я не утверждаю, что каждый такой рассказ автоматически доказывает массовую фальсификацию по всей стране. Но если первоначальные протоколы действительно расходятся с опубликованными результатами, эти случаи должны расследоваться открыто: показать первоначальный протокол, повторный протокол, основания пересчёта, кто именно пересчитывал, когда, в присутствии кого и куда делись первоначальные цифры.
Без этого доверия к выборам просто не будет.
И здесь возникает второй вопрос — политический.
Если КПРФ считает, что у неё действительно отняли большое количество голосов и мандатов, почему руководство партии не устраивает серьёзного публичного конфликта вокруг каждого такого протокола?
Почему Геннадий Зюганов, возглавляющий вторую по размеру парламентскую партию, не требует показать обществу все спорные протоколы?
Я раньше думал так: если на выборы придёт огромное количество людей, условно 80–90%, то сфальсифицировать результат станет практически невозможно. Потому что нельзя бесконечно вбрасывать бюллетени: есть списки избирателей, есть количество зарегистрированных людей, есть выданные бюллетени. Если на участке зарегистрировано 100 человек, а проголосовало вдруг 250, это сразу видно. Значит, высокая явка должна была защищать результат.
Но чем больше я разбираюсь в современной системе подсчёта, тем меньше я в это верю.
Проблема, как я её понимаю, уже не только во вбросах. Не только в трёхдневном голосовании, закрытых камерах или электронном голосовании. Главный вопрос — что происходит с результатом уже после того, как комиссия посчитала бюллетени и составила протокол.
Я разговаривал с людьми, которые непосредственно участвовали в подсчёте голосов, в том числе наблюдали от оппозиционных партий. Они рассказывали про участки, где картина после ручного подсчёта была совершенно другой, чем та, которую потом люди увидели в итоговых результатах.
Условно: на участке у «Единой России» было около 10%, у КПРФ — 40–50%. Цифры могли отличаться на несколько процентов, но смысл был именно такой: КПРФ там уверенно была первой партией.
Причём человек с правом решающего голоса знал результаты не одного участка, а сразу нескольких — порядка десятка. Он общался с коллегами и видел протоколы. И по этим участкам складывалось впечатление, что после объявления результатов КПРФ должна показать очень серьёзный результат, а «Единая Россия» — заметно более слабый.
А потом появляются общие цифры — и картина совершенно другая.
Люди пытаются проверить свои участки через ГАС «Выборы», а детальных данных какое-то время просто нет в открытом доступе. Потом они появляются — и люди, которые помнят первоначальные протоколы, видят уже другие результаты.
И вот здесь у меня главный вопрос: если первоначальный протокол уже составлен, голоса посчитаны, данные переданы, почему позже вообще появляются повторные протоколы или повторный подсчёт?
Формально законодательство допускает повторный подсчёт и исправление протокола, если обнаружена ошибка. Само по себе это ещё не доказывает фальсификацию. Но когда после такого пересмотра цифры резко меняются и первоначальный победитель на участке превращается в проигравшего, это требует максимально прозрачного объяснения.
Особенно если первоначальные копии протоколов есть у наблюдателей.
И вот тогда получается принципиально другая ситуация. Высокая явка уже сама по себе ничего не гарантирует. Можно привести хоть 90% избирателей. Если общество не может в реальном времени проследить всю цепочку:
бюллетени → первоначальный протокол УИК → ввод в ГАС «Выборы» → итоговый опубликованный протокол,
то вопрос уже не в том, сколько людей пришло голосовать.
Вопрос в целостности данных.
Именно поэтому рассказы людей, которые говорят: «Мы своими руками считали одно, а потом увидели другое», для меня намного серьёзнее разговоров про отдельный вброс пачки бюллетеней.
Я не утверждаю, что каждый такой рассказ автоматически доказывает массовую фальсификацию по всей стране. Но если первоначальные протоколы действительно расходятся с опубликованными результатами, эти случаи должны расследоваться открыто: показать первоначальный протокол, повторный протокол, основания пересчёта, кто именно пересчитывал, когда, в присутствии кого и куда делись первоначальные цифры.
Без этого доверия к выборам просто не будет.
И здесь возникает второй вопрос — политический.
Если КПРФ считает, что у неё действительно отняли большое количество голосов и мандатов, почему руководство партии не устраивает серьёзного публичного конфликта вокруг каждого такого протокола?
Почему Геннадий Зюганов, возглавляющий вторую по размеру парламентскую партию, не требует показать обществу все спорные протоколы?