Философская среда с Владимиром Климентьевым.
В прошлый раз мы говорили о четырех «почему»: из чего? что это по сути? откуда движение? и ради чего?
У этих четырёх вопросов есть общее свойство, каждый из них не ищет то, что не могло быть иначе. Спрашивая всё это про стол, ответы могли быть разные: он мог быть из другого материала, другой стол тоже стол по сути, его мог сделать другой столяр и для другого интерьера.
А значит мы еще не добрались до последней причины. Узнавая это, мы еще не знаем почему не могло быть иначе. Знание про первую причину сущего должно быть про то, что оно есть такое и не может быть иначе. Т.е. первая причина или первая сущность всего сущего никак не может быть лишь в возможности, она должна быть полностью в действительности. А точнее она должна быть действительностью, которая сама для себя самой и есть возможность. Она — единство возможности и действительности.
Перевод возможности в действительность есть деятельность.
Есть деятельность, которая имеет цель вне себя. Строишь — получается дом. Когда дом готов, строительство прекращается: оно было ради дома. Эта деятельность есть ради продукта и в продукте кончается. Она лишь средство.
Первосущность не может быть такой.
А есть деятельность, которая имеет цель в себе и поэтому не имеет надобности заканчиваться. Созерцаешь картину не для того, чтобы закончить. Так на нее смотрят только некоторые журнальные критики. Есть деятельность ни ради чего другого. Цель не в конце и не снаружи, а в самом совершении. Только такова подлинная жизнь, говорит Аристотель. Это жизнь, в которой действительность без остатка, там нет «ещё не», нет запаса на потом, нет «в следующий раз», это жить целиком, а не по чуть-чуть.
Это всё замечательно, мудро у Аристотеля, а нам-то что? Что из этого мы можем взять для себя?
А взять мы можем мысль объясняющую, почему самые внимательные к себе люди так редко бывают счастливы.
Мы живём в век рефлексии. Дневники, разборы мотивов, обратная связь, «что я сейчас чувствую и почему». Кажется, что это и есть заповеданное нам Аристотелем «мышление мышления». Но это не так.
Понять это и поможет нам различение деятельности мышления, имеющей цель как вне себя, так и в себе.
Предмет мышления у Аристотеля — это то, что стоит напротив мысли. Поэтому мысль о предмете и предмет — всегда два.
У предмета есть одно свойство: он мог быть иным. Мыслить можно всегда разное иное. Другое дерево, другой формы, от другого мастера.
Теперь посмотрите, что происходит, когда я думаю о себе как ином себе. Я беру себя как предмет! Тело, биографию, вчерашний поступок, образ в чужих глазах, место среди других. Всё это стоит напротив, иначе бы это нельзя было рассматривать. И всё это могло быть иначе. Тут нет подлинного.
Аристотель называет три занятия, которыми мы заполняем бодрствование. Память: я-вчера. Надежда: я-завтра. И то, что мы гордо зовём рефлексией: я-сейчас. Во всех трёх одно устройство — есть тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят. Раскол. Я - предмет!
Вот откуда тревога. Это не болезнь и не слабость. Это чувство человека, который стал для себя предметом. Оценка — неизбежная эмоция этого режима, потому что предмет всегда сравним с другими. Всегда можно обнаружить недостаток.
Вы, как и я, знаете этот режим. В разговоре не слушать, что сказал собеседник, а как я выглядел. Не начинать дело, потому что смотрю на себя начинающего. Читать книгу и одновременно наблюдать «я читаю умную книгу». В каждом случае меня двое, и второй портит первому всё.
Легко подумать, что не думать о себе как о предмете — это забыться. Нет!
Листающий ленту тоже о себе забыл — но он не перестал быть предметом. Он стал предметом авторов ленты. Его ведут. Можно быть предметом делая себя им, а можно делаться предметом кем-то. И там и там предмет. Рассеяние — тот же раскол, только я на пассивной стороне: не я смотрю на вещь, а мной водят как вещью.
Не быть для себя предметом — это не меньше присутствия. Это больше.
Музыкант, который следит за собой играющим, спотыкается: их двое. Когда игра идёт, наблюдателя нет, но и музыкант никуда не делся. Он есть весь, как игра. Мать, склонившаяся над больным ребёнком не спрашивает, хорошая ли она мать. Она вся в деле, и именно поэтому она мать по сути, а не по виду. Почему завораживают иконы Богородицы с Младенцем? Потому что в них изображено материнство как таковое.
Как понять, что происходит? Из настоящего погружения выходят собранными. Из рассеяния выходят рассыпанными: предмет, который вас забрал, оставляет усталость и пустоту. Вот и вся разница между «забыл себя за работой» и «убил вечер за видосиками».
Быть собой - означает перестать раздваиваться. Аристотель не обещает, что это будет долго. Он обещает, что в эти минуты вы будете целиком. В этом бессмертие.
PS: Вспомните, когда последний раз вас не было не потому что вы забылись, а потому что вы были целиком в деле. Почитайте еще Чиксентмихайи "Поток: Психология оптимального переживания".
В прошлый раз мы говорили о четырех «почему»: из чего? что это по сути? откуда движение? и ради чего?
У этих четырёх вопросов есть общее свойство, каждый из них не ищет то, что не могло быть иначе. Спрашивая всё это про стол, ответы могли быть разные: он мог быть из другого материала, другой стол тоже стол по сути, его мог сделать другой столяр и для другого интерьера.
А значит мы еще не добрались до последней причины. Узнавая это, мы еще не знаем почему не могло быть иначе. Знание про первую причину сущего должно быть про то, что оно есть такое и не может быть иначе. Т.е. первая причина или первая сущность всего сущего никак не может быть лишь в возможности, она должна быть полностью в действительности. А точнее она должна быть действительностью, которая сама для себя самой и есть возможность. Она — единство возможности и действительности.
Перевод возможности в действительность есть деятельность.
Есть деятельность, которая имеет цель вне себя. Строишь — получается дом. Когда дом готов, строительство прекращается: оно было ради дома. Эта деятельность есть ради продукта и в продукте кончается. Она лишь средство.
Первосущность не может быть такой.
А есть деятельность, которая имеет цель в себе и поэтому не имеет надобности заканчиваться. Созерцаешь картину не для того, чтобы закончить. Так на нее смотрят только некоторые журнальные критики. Есть деятельность ни ради чего другого. Цель не в конце и не снаружи, а в самом совершении. Только такова подлинная жизнь, говорит Аристотель. Это жизнь, в которой действительность без остатка, там нет «ещё не», нет запаса на потом, нет «в следующий раз», это жить целиком, а не по чуть-чуть.
Это всё замечательно, мудро у Аристотеля, а нам-то что? Что из этого мы можем взять для себя?
А взять мы можем мысль объясняющую, почему самые внимательные к себе люди так редко бывают счастливы.
Мы живём в век рефлексии. Дневники, разборы мотивов, обратная связь, «что я сейчас чувствую и почему». Кажется, что это и есть заповеданное нам Аристотелем «мышление мышления». Но это не так.
Понять это и поможет нам различение деятельности мышления, имеющей цель как вне себя, так и в себе.
Предмет мышления у Аристотеля — это то, что стоит напротив мысли. Поэтому мысль о предмете и предмет — всегда два.
У предмета есть одно свойство: он мог быть иным. Мыслить можно всегда разное иное. Другое дерево, другой формы, от другого мастера.
Теперь посмотрите, что происходит, когда я думаю о себе как ином себе. Я беру себя как предмет! Тело, биографию, вчерашний поступок, образ в чужих глазах, место среди других. Всё это стоит напротив, иначе бы это нельзя было рассматривать. И всё это могло быть иначе. Тут нет подлинного.
Аристотель называет три занятия, которыми мы заполняем бодрствование. Память: я-вчера. Надежда: я-завтра. И то, что мы гордо зовём рефлексией: я-сейчас. Во всех трёх одно устройство — есть тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят. Раскол. Я - предмет!
Вот откуда тревога. Это не болезнь и не слабость. Это чувство человека, который стал для себя предметом. Оценка — неизбежная эмоция этого режима, потому что предмет всегда сравним с другими. Всегда можно обнаружить недостаток.
Вы, как и я, знаете этот режим. В разговоре не слушать, что сказал собеседник, а как я выглядел. Не начинать дело, потому что смотрю на себя начинающего. Читать книгу и одновременно наблюдать «я читаю умную книгу». В каждом случае меня двое, и второй портит первому всё.
Легко подумать, что не думать о себе как о предмете — это забыться. Нет!
Листающий ленту тоже о себе забыл — но он не перестал быть предметом. Он стал предметом авторов ленты. Его ведут. Можно быть предметом делая себя им, а можно делаться предметом кем-то. И там и там предмет. Рассеяние — тот же раскол, только я на пассивной стороне: не я смотрю на вещь, а мной водят как вещью.
Не быть для себя предметом — это не меньше присутствия. Это больше.
Музыкант, который следит за собой играющим, спотыкается: их двое. Когда игра идёт, наблюдателя нет, но и музыкант никуда не делся. Он есть весь, как игра. Мать, склонившаяся над больным ребёнком не спрашивает, хорошая ли она мать. Она вся в деле, и именно поэтому она мать по сути, а не по виду. Почему завораживают иконы Богородицы с Младенцем? Потому что в них изображено материнство как таковое.
Как понять, что происходит? Из настоящего погружения выходят собранными. Из рассеяния выходят рассыпанными: предмет, который вас забрал, оставляет усталость и пустоту. Вот и вся разница между «забыл себя за работой» и «убил вечер за видосиками».
Быть собой - означает перестать раздваиваться. Аристотель не обещает, что это будет долго. Он обещает, что в эти минуты вы будете целиком. В этом бессмертие.
PS: Вспомните, когда последний раз вас не было не потому что вы забылись, а потому что вы были целиком в деле. Почитайте еще Чиксентмихайи "Поток: Психология оптимального переживания".