Опыты, которые разбирают на части или «Деконструированный кебаб» (Расскажите, каким для вас был такой опыт?)
1 сентября я начала очень личный для себя эксперимент – «90 дней» – в течение которых я решила обдумать решение о материнстве с разных сторон (и смыслах второй половины жизни в целом). Мыслей много, пишу много, что-то будет попадать сюда, что-то останется только для закрытых каналов.
Интересно, но как только я решила подумтаь об этом системно, то мысли сразу унесли меня:
• В поле феминизма и политиность этого решения (хотя, ожидаемо, сразу находятся те, кто считает это решение вообще никак не связаным с политиками, в чём лично мне видится большой риск (поделюсь текстом с порцией праведного гнева об этом потом)
• К текстам, которые я написала, чтобы пунктиром очертить лиминальное пространство, в котором я жила, пока училась на профдоке.
Линминальное пространство, если моими словами, то это такой чулан нопределённости, в котором от тебя кусками отмирает старое, а новое пока ещё только должно наступить, но тебе страшно, что этого не случится. И чем дольше, тем перпектива нового всё туманнее.
Выложу и здесь эти немного хаотичные тексты о выныривании после долгого молчания, о моём «до» и «после» – между которыми докторская, клиника, война, распад идентичностей, аналитическая кушетка; пациенты и я как пациент, я как исследователь. Думала будет пауза, получилась – другая жизнь.
Наверное, неудивтельно, что засквозило этими текстами о пеереходном пространстве – могу себе представить, что материнство – тоже перерождение на уровне идентичности, ещё и в контексте буквального рождения.
Тексты:
В последние годы – с момента начала моей клинической докторантуры, которая также совпала с началом войны, – я не вела публичный дневник. Я чувствовала себя в состоянии под водой, когда вместо ясных звуков в лучшем случае удаётся оглушенное булькание. Идентичность рвало на части, и любые осознания ощущались полуфабрикатами. В какой-то момент появилось ощущение, что мне нужно отсидеться в этом периоде в сыром его воплощении – без поисков смыслов на скорую руку.
Здесь я ещё довольно глубоко в подземелье длинной чернеющей ночи; переходного периода, который как будто рискует стать хроническим. Я в довольно многообещающей кроличьей норе – последний этап докторской, интенсивная клиническая практика в психиатрическом госпитале, куда я всегда мечтала попасть, быстро растущая частная практика, рисёрч резистентной депрессии в рамках первого в мире испытания такого рода – но кульминации никак не наступает. Напротив, никогда ещё я не чувствовала себя настолько неуверенной, растерянной, «неудачницей».
Новый человек из этого всего что-то не рождается. Я жду, когда я уже буду на другом берегу в красивом воротничке махать себе рукой из прошлого. Конечно же понимаю, что наивно на это рассчитывать, раз уж решила иметь дело с разного рода болотами человеческих беспорядков – в общей надежде, что они рассосуться в озёра (ну или хотя бы добрые лужи).
Клинические подготовки такой интенсивности меняют твою прошивку и во многом на это и рассчитаны. Я, собственно, за этим и шла, выбирая сложную пргограмму без «прописных истин», с обязательными компонентном личной терапии и осмысления опыта себя как пациента, а не только как практика. Но вряд ли можно обеспечить informed consent относительно того как реальность начнёт менять свои качества безвозвратно, и флёр, который мягко её окутывал, начнёт выцветать.
2022-2023. Внутренняя готика быстро поттягивается к внешнему – ношу преимущественно чёрное. Терпеть не могу чёрный цвет – единственный цвет, которого никогда не было в моём гардеробе – но только он подходит. Как это так? Вспоминаю сцену из «Чайки», где Маша на вопрос про её черные наряды говорит что горюет по своей жизни. Я же едва успеваю горевать свои накопленные идентичности, по которым, конечно напалмом ударила война, начавшаяся в первый год докторской.
1 сентября я начала очень личный для себя эксперимент – «90 дней» – в течение которых я решила обдумать решение о материнстве с разных сторон (и смыслах второй половины жизни в целом). Мыслей много, пишу много, что-то будет попадать сюда, что-то останется только для закрытых каналов.
Интересно, но как только я решила подумтаь об этом системно, то мысли сразу унесли меня:
• В поле феминизма и политиность этого решения (хотя, ожидаемо, сразу находятся те, кто считает это решение вообще никак не связаным с политиками, в чём лично мне видится большой риск (поделюсь текстом с порцией праведного гнева об этом потом)
• К текстам, которые я написала, чтобы пунктиром очертить лиминальное пространство, в котором я жила, пока училась на профдоке.
Линминальное пространство, если моими словами, то это такой чулан нопределённости, в котором от тебя кусками отмирает старое, а новое пока ещё только должно наступить, но тебе страшно, что этого не случится. И чем дольше, тем перпектива нового всё туманнее.
Выложу и здесь эти немного хаотичные тексты о выныривании после долгого молчания, о моём «до» и «после» – между которыми докторская, клиника, война, распад идентичностей, аналитическая кушетка; пациенты и я как пациент, я как исследователь. Думала будет пауза, получилась – другая жизнь.
Наверное, неудивтельно, что засквозило этими текстами о пеереходном пространстве – могу себе представить, что материнство – тоже перерождение на уровне идентичности, ещё и в контексте буквального рождения.
Тексты:
В последние годы – с момента начала моей клинической докторантуры, которая также совпала с началом войны, – я не вела публичный дневник. Я чувствовала себя в состоянии под водой, когда вместо ясных звуков в лучшем случае удаётся оглушенное булькание. Идентичность рвало на части, и любые осознания ощущались полуфабрикатами. В какой-то момент появилось ощущение, что мне нужно отсидеться в этом периоде в сыром его воплощении – без поисков смыслов на скорую руку.
Здесь я ещё довольно глубоко в подземелье длинной чернеющей ночи; переходного периода, который как будто рискует стать хроническим. Я в довольно многообещающей кроличьей норе – последний этап докторской, интенсивная клиническая практика в психиатрическом госпитале, куда я всегда мечтала попасть, быстро растущая частная практика, рисёрч резистентной депрессии в рамках первого в мире испытания такого рода – но кульминации никак не наступает. Напротив, никогда ещё я не чувствовала себя настолько неуверенной, растерянной, «неудачницей».
Новый человек из этого всего что-то не рождается. Я жду, когда я уже буду на другом берегу в красивом воротничке махать себе рукой из прошлого. Конечно же понимаю, что наивно на это рассчитывать, раз уж решила иметь дело с разного рода болотами человеческих беспорядков – в общей надежде, что они рассосуться в озёра (ну или хотя бы добрые лужи).
Клинические подготовки такой интенсивности меняют твою прошивку и во многом на это и рассчитаны. Я, собственно, за этим и шла, выбирая сложную пргограмму без «прописных истин», с обязательными компонентном личной терапии и осмысления опыта себя как пациента, а не только как практика. Но вряд ли можно обеспечить informed consent относительно того как реальность начнёт менять свои качества безвозвратно, и флёр, который мягко её окутывал, начнёт выцветать.
2022-2023. Внутренняя готика быстро поттягивается к внешнему – ношу преимущественно чёрное. Терпеть не могу чёрный цвет – единственный цвет, которого никогда не было в моём гардеробе – но только он подходит. Как это так? Вспоминаю сцену из «Чайки», где Маша на вопрос про её черные наряды говорит что горюет по своей жизни. Я же едва успеваю горевать свои накопленные идентичности, по которым, конечно напалмом ударила война, начавшаяся в первый год докторской.