Когда ты начинаешь профдок, то на induction тебе рассказывают о том, что тебя он сильно поменяет – это помимо всего прочего интенсивный личный аудит на предмет зерен и плевел в тебе самом.
Я ожидала – с радостью и волнением – как я буду распадаться на части и в контролируемых условиях, аккуратно регистрируя это в дневниках (которые были обязательны и проверялись). На деле части стали рваться рваными ранами, которые шьются сложнее любых других. Точки невозврата, развалившееся отношения, отмены, ненависть, ещё ненависть, невозвращение, страх.
Я думаю во время этой войны у нас у всех происходит внутри ещё одна дополнительная война, со своими смертями и потерями.
Я горжусь собой в перерывах. Горжусь, что не ищу обходных путей и стараюсь выдерживать это столкновение с ужасом и глубиной. В процессе напрочь пропущу развилку где можно было бы свернуть на более понятный путь – как человека, так и clinician. Надеюсь, что обрету силу в этом, но страшно не вынырнуть.
Оказываюсь спонтанно в Тбилиси, друг заказывает «Деконструированный кебаб» в модном ресторане. Я рассматриваю на его тарелке ингредиенты, аккуратно разложенные на лаваше в отдалении друг от друга. Думаю, что я тоже сейчас такой деконструированный человеческий кебаб, только мои ингредиенты подсожрали, а новые пока ещё в духовке. Потерянность пугает; пугает, что кроме неё ничего не будет теперь это просто реальность без анестезии.
Докторская подходит к концу, а я как будто только начала! Вспоминаю, как внутренне шла к «бездонной» профессии, где всегда будет мало. Мол, зона комфорта в дискомфорте! Романтика мазохизма, ворчу теперь. Гуру и все прочие «знающие» внушают тоску и безнадёжную скуку.
⠀
Настя предлагает запечатлеть этот период. Пока я постепенно превращаюсь в Мартишу Адамс, жизнь съежилась до периметров профподготовки. Думаю, как бы это показать. Нахожу здание старого операционного театра в Лондоне времён 1822 года; это самый старый операционный театр в Европе.
⠀
Там была женская операционная St Thomas’ Hospital. Она была прямо соединена с женской хирургической палатой – Dorcas Ward. Операции проводились там перед медицинскими студентами.
⠀
Как нельзя лучше подходит – моя жизнь на тот момент состоит из того, что я циркулирую по всем ролям, от преподавания до лежания на столе. «Лежание» вообще стало положением существования – я лежу как тот деконструрованный кебаб, лежу в шавасане, лежу как пациент на анализе и лежу как уставший практик в прострации после долгого дня.
⠀
На тот момент я уже приняла решение о ещё одном «лежании». После всех сотен часов личной терапии обязательной в моей программе, я пришла к тому, что при моём скромном видении human condition – личная разведка дебрей кроличьих нор необходима. Есть такое положение в психотерапии, что с пациентами можно дайти ровно настолько далеко, насколько дашёл сам, с чем я полностью согласна – и даже больше.
⠀
Кстати, на таких программах к концу все разбегаются по разным лагерям в зависимости от выбранных подходов. Можно на докторской степени закончить и уйти в экспертов, например. У меня было ощущение, что чем больше знаешь, тем меньше знаешь – и ушла в проводники и пятидневный анализ. Пожалуй, мой самый ценный «результат» тех лет.
⠀
Потому что «знать», я думаю, не конечный результат, а жар-птица, которую нужно хватать за хвост каждый день.
⠀
Не знаю, из чего ещё складывается взросление, если не из выращивания новых частей себя – почти новых органов. Потому что если у тебя есть ценности, то, как показала война, неизбежны и рваные раны, и потери. После них себя приходится пересобирать заново.
*Как всегда, буду рада услышать о вашем опыте похожих переживаний*
Я ожидала – с радостью и волнением – как я буду распадаться на части и в контролируемых условиях, аккуратно регистрируя это в дневниках (которые были обязательны и проверялись). На деле части стали рваться рваными ранами, которые шьются сложнее любых других. Точки невозврата, развалившееся отношения, отмены, ненависть, ещё ненависть, невозвращение, страх.
Я думаю во время этой войны у нас у всех происходит внутри ещё одна дополнительная война, со своими смертями и потерями.
Я горжусь собой в перерывах. Горжусь, что не ищу обходных путей и стараюсь выдерживать это столкновение с ужасом и глубиной. В процессе напрочь пропущу развилку где можно было бы свернуть на более понятный путь – как человека, так и clinician. Надеюсь, что обрету силу в этом, но страшно не вынырнуть.
Оказываюсь спонтанно в Тбилиси, друг заказывает «Деконструированный кебаб» в модном ресторане. Я рассматриваю на его тарелке ингредиенты, аккуратно разложенные на лаваше в отдалении друг от друга. Думаю, что я тоже сейчас такой деконструированный человеческий кебаб, только мои ингредиенты подсожрали, а новые пока ещё в духовке. Потерянность пугает; пугает, что кроме неё ничего не будет теперь это просто реальность без анестезии.
Докторская подходит к концу, а я как будто только начала! Вспоминаю, как внутренне шла к «бездонной» профессии, где всегда будет мало. Мол, зона комфорта в дискомфорте! Романтика мазохизма, ворчу теперь. Гуру и все прочие «знающие» внушают тоску и безнадёжную скуку.
⠀
Настя предлагает запечатлеть этот период. Пока я постепенно превращаюсь в Мартишу Адамс, жизнь съежилась до периметров профподготовки. Думаю, как бы это показать. Нахожу здание старого операционного театра в Лондоне времён 1822 года; это самый старый операционный театр в Европе.
⠀
Там была женская операционная St Thomas’ Hospital. Она была прямо соединена с женской хирургической палатой – Dorcas Ward. Операции проводились там перед медицинскими студентами.
⠀
Как нельзя лучше подходит – моя жизнь на тот момент состоит из того, что я циркулирую по всем ролям, от преподавания до лежания на столе. «Лежание» вообще стало положением существования – я лежу как тот деконструрованный кебаб, лежу в шавасане, лежу как пациент на анализе и лежу как уставший практик в прострации после долгого дня.
⠀
На тот момент я уже приняла решение о ещё одном «лежании». После всех сотен часов личной терапии обязательной в моей программе, я пришла к тому, что при моём скромном видении human condition – личная разведка дебрей кроличьих нор необходима. Есть такое положение в психотерапии, что с пациентами можно дайти ровно настолько далеко, насколько дашёл сам, с чем я полностью согласна – и даже больше.
⠀
Кстати, на таких программах к концу все разбегаются по разным лагерям в зависимости от выбранных подходов. Можно на докторской степени закончить и уйти в экспертов, например. У меня было ощущение, что чем больше знаешь, тем меньше знаешь – и ушла в проводники и пятидневный анализ. Пожалуй, мой самый ценный «результат» тех лет.
⠀
Потому что «знать», я думаю, не конечный результат, а жар-птица, которую нужно хватать за хвост каждый день.
⠀
Не знаю, из чего ещё складывается взросление, если не из выращивания новых частей себя – почти новых органов. Потому что если у тебя есть ценности, то, как показала война, неизбежны и рваные раны, и потери. После них себя приходится пересобирать заново.
*Как всегда, буду рада услышать о вашем опыте похожих переживаний*