Когда твоя бдительность вернулась и ты поняла, что я не тот человек, которого следует пускать так близко, на выходе из бомбоубежища я обнаружил охранника. Это были очень долгие минуты в нескольких метрах от него, и он в любую секунду мог меня увидеть. В голове тогда были только нецензурные мысли. Я зарёкся никогда больше не ходить по подвалам и нарушил этот обет только через два с лишним года. Я вышел тем же путём, под теми же камерами, и после этого двери твоей души были передо мной закрыты. Закрыты навсегда. Я больше не был в бомбоубежище, не был в основных подвалах 1-го корпуса. Потому что доступ мне туда был закрыт, какими бы уловками и манипуляциями я не пытался это сделать.
Но буквально за несколько дней до нашего выпускного, в июле, я вернулся к тебе. Вернулся в 1-й корпус. Но не как победитель, пришедший забрать то, что принадлежит ему по праву. Я вернулся сбоку, через 6-й корпус, по подземным туннелям. Таким окольным путём я зашёл в изолированную часть подвалов под 1-м корпусом, чтобы снова увидеть тебя, прикоснуться к тебе. Это было очень сложно. Не скрою, несколько раз я думал, что застряну там, и оба раза я реально мог там застрять. Но я вернулся. Я почувствовал родной воздух, которого давно не вдыхал, — дух несломленных подвалов под 1-м корпусом. Чтобы пройти туда, надо пробираться окольными путями через туннели, вручную разбирать проходы из кирпичной кладки, буквально разбивать её, чтобы пролезть через заложенное отверстие.
И после этого, на выпускном, я снова увидел тебя. Я пел песни, которые возвращали меня в то время, когда мы как-то общались. Я смотрел тебе в глаза, ты смотрела мне в глаза, и я пел: «Мама, я влюбился в шалаву из РАНХиГСа! Она носит синие зауженные джинсы, чистые, как кристалл, рушат все механизмы... Но она обычная шалава из РАНХиГСа». Вот такое знакомство и окончание моего взаимодействия с прекрасным 1-м корпусом и стоящей за ним девушкой.
Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что я романтизирую тебя, твой недоступный образ, эти холодные льды на вершине. Возможно, так оно и лучше, потому что, когда у нас нет доступа к чему-либо или мы помним что-то только по воспоминаниям — книгу, фильм, место, — оно естественным образом улучшается, приобретает шарм. Возвращение назад, как правило, не приводит ни к чему хорошему, потому что ты понимаешь, что всё было не так хорошо. Когда посещаешь места из детства, испытываешь радость с серьёзным налётом грусти, потому что то, что тогда было целым миром, сейчас — просто несколько десятков квадратных метров.
То же самое и с подвалами, и с девушками. То, что для нас недоступно или что мы смогли подсмотреть одним глазком, является более ценным, потому что мы сами додумываем, что там может быть. Но суть, на мой взгляд, не в нашем восприятии, а в том, на какие поступки и мысли нас это подталкивает: даёт силы или забирает их, сподвигает к чему-то новому или ввергает в круг ретравматизации. Поэтому ты для меня являешься скорее некой музой, в которой от исходного человека осталось не так уж и много. Но это и не особо важно, ведь главное — чтобы было вдохновение. Тебе, там, возможно, абсолютно всё равно, что происходит со мной. Если не всё равно, то я искренне этому рад.
Вот так я на данный момент всё это вижу. И то, что я называл тебя ебанутой, — на тот момент это было чистой правдой. Сейчас я так не считаю.
Но буквально за несколько дней до нашего выпускного, в июле, я вернулся к тебе. Вернулся в 1-й корпус. Но не как победитель, пришедший забрать то, что принадлежит ему по праву. Я вернулся сбоку, через 6-й корпус, по подземным туннелям. Таким окольным путём я зашёл в изолированную часть подвалов под 1-м корпусом, чтобы снова увидеть тебя, прикоснуться к тебе. Это было очень сложно. Не скрою, несколько раз я думал, что застряну там, и оба раза я реально мог там застрять. Но я вернулся. Я почувствовал родной воздух, которого давно не вдыхал, — дух несломленных подвалов под 1-м корпусом. Чтобы пройти туда, надо пробираться окольными путями через туннели, вручную разбирать проходы из кирпичной кладки, буквально разбивать её, чтобы пролезть через заложенное отверстие.
И после этого, на выпускном, я снова увидел тебя. Я пел песни, которые возвращали меня в то время, когда мы как-то общались. Я смотрел тебе в глаза, ты смотрела мне в глаза, и я пел: «Мама, я влюбился в шалаву из РАНХиГСа! Она носит синие зауженные джинсы, чистые, как кристалл, рушат все механизмы... Но она обычная шалава из РАНХиГСа». Вот такое знакомство и окончание моего взаимодействия с прекрасным 1-м корпусом и стоящей за ним девушкой.
Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что я романтизирую тебя, твой недоступный образ, эти холодные льды на вершине. Возможно, так оно и лучше, потому что, когда у нас нет доступа к чему-либо или мы помним что-то только по воспоминаниям — книгу, фильм, место, — оно естественным образом улучшается, приобретает шарм. Возвращение назад, как правило, не приводит ни к чему хорошему, потому что ты понимаешь, что всё было не так хорошо. Когда посещаешь места из детства, испытываешь радость с серьёзным налётом грусти, потому что то, что тогда было целым миром, сейчас — просто несколько десятков квадратных метров.
То же самое и с подвалами, и с девушками. То, что для нас недоступно или что мы смогли подсмотреть одним глазком, является более ценным, потому что мы сами додумываем, что там может быть. Но суть, на мой взгляд, не в нашем восприятии, а в том, на какие поступки и мысли нас это подталкивает: даёт силы или забирает их, сподвигает к чему-то новому или ввергает в круг ретравматизации. Поэтому ты для меня являешься скорее некой музой, в которой от исходного человека осталось не так уж и много. Но это и не особо важно, ведь главное — чтобы было вдохновение. Тебе, там, возможно, абсолютно всё равно, что происходит со мной. Если не всё равно, то я искренне этому рад.
Вот так я на данный момент всё это вижу. И то, что я называл тебя ебанутой, — на тот момент это было чистой правдой. Сейчас я так не считаю.