ШВЫ
Почему соломинка ломает спину верблюда? Мой школьный учитель алгебры, Леонид Алексеевич, наглядно объяснял; мелочей в жизни явно более, чем крупных неприятностей, настолько, что если разложить трудности в случайном порядке, пересечет черту — чисто вероятностно — не трагедия, а неурядица. Сидеть в приемочной психолога час не страшно, страшно то, что Анжелика решила опоздать в первый раз ровно сегодня. В целом, я люблю очереди; уборная и очередь, где ещё можно найти такой покой, чтоб он когда-то кончился.
Анжелика пришла и даже не извинилась, отмахнулась; вылетело из головы. Я угрюмо упал в шезлонг. В углу были навалены детские игрушки, пластилин и кубики: масляные отпечатки пальцев криминально светились в косых столбах света. Психологиня меня выслушала и начала чесать свои редкие волосы, что-то вспоминая. «Дм-... Даниил, я не совсем могу с этим помочь... с такими кейсами... Я напишу вам направление к специалисту. Главное, не прибегайте к самолечению, тут нужно весьма точно подобрать терапию», — прошелестела она.
Я давно начал подмечать, что мир удаляется от меня, и относился к этому спокойно. Возраст. Матушка предупреждала меня, что ближе к средним годам количество переходит в качество, и блюдце всей социальной широты на лысеющей голове не сбалансируешь. Стыдно признаваться, но я всегда даже гордился этой свой чертой: безболезненностью и бесшовностью. Тихие и аккуратные расставания, целые пласты жизни, оставленные позади без скандалов и "осадочек остался" — меня поражало, что люди продолжают общаться с бывшими коллегами, соседями по общежитиям, ведут толстые журналы дебита и кредита. Развитие... болезни скрыл от меня набор факторов. Моё общее отсутствие настойчивости, конечно. Лера ушла в двадцать первом году настолько тихо, что мне было элементарно мерзко её докучать. Вова, следующий, по моим подозрениям мне изменял; тут я решил сохранить гордость и забыл, хотя он, в любом состоянии твари, всегда отвечал хотя бы на звонки. Потом началась война и большая часть знакомых уехала. Было бы странно писать, мол, куда вы делись. Я остался в разреженном воздухе.
За следующие пару лет я понял, о чем говорят, когда говорят о "хрустале шизофрении". Человек может быть разбит окончательно, но находиться в покое; все его кусочки образуют всю ту же форму, пока какой-нибудь идиот не начнет тыкать вазу. Так я и жил. Мне стабильно платили на комфортной удаленной работе, я, как и раньше, проводил пятничный вечер в любимом баре, раз в месяц ходил на ролевые сходки, два раза в месяц — в театр. Отдалился от оставшихся со мной знакомых; они все, как один, стали грустными и пыльными либералами, ждущими то ли ядерного пламени, то ли ещё более сомнительного Спасителя. Собирать паззл я начал медленно. Оказывается, коллегу уволили за то, что он отказался возвращаться в офис; я прочитал это в его соцсети, где был почему-то отфренжен; меня никто не предупреждал и угроз не было. Арендатор три месяца подряд забывал забирать деньги, хотя я знал, как он подвержен лудомании. Мне пришлось два раза восстанавливать аккаунт на Госуслугах. Мой чертов психолог постоянно путала мое имя.
Кабинет Моисея Викторовича выглядел, как приодетая пыточная. Я пошутил на ресепшоне, что в Капотне из медицинских учреждений стоит строить только морги, но усталая дама даже не посмотрела на меня.
— Оно самое. Вы, молодой человек... вы уже в третьей стадии, — Моисей Викторович глубоко вдыхал пыльный воздух своим странным, похожим на крендель носом. — Если добрались до Госуслуг, это уже все, это бюрократия, это последний рубеж. Вы, должно быть, часто пренебрегали дезодорантом, туалетной водой, ммм?
— Моисей Викторович, простите, я ничего... ничегошеньки... не понимаю. Дезодорантом? Я почти не потею.
Синдром Тейта-Капински характеризуется активным и непроизвольным идеоматическим камуфляжем. Тело больного начинает выделять феромоны -- послушайте только, феромоны, вокзальные байки из нулевых, школа совращения! -- сигнализирующие популяции, что больного нужно игнорировать, точнее, отдаляться от него. Основная гипотеза: авторегуляция распределения ресурсов. Больное животное отдаляется от стаи.
— Моисей Викторович, а как это лечить? Что мне делать?
— Это терминальное. К сожалению, дальше, ммм-х, что-то вроде автоиммунной реакции. Ваши конечности и органы тоже обладают ольфакторными рецепторами, ваш анус, пенис. Не носом единым. Соответственно, они тоже в какой-то момент начнут отдаляться от, собственно, остатка тела. Конечно, гипотетически. Науке пока не удалось... Х-ммм... Поймать пациента с Тейта-Капински на последних стадиях. Лучше идите в фонд.
Фонд Памяти Памяти Тейта и Капински не принимал онлайн-заявки по понятным причинам; на любую корреспонденцию мне перестали отвечать уже с неделю назад. Должно быть, болезнь развивалась все быстрее. Здание меня потрясло. Я его, конечно, замечал, но никогда бы в жизни не подумал, что этот изумруд на Остоженке принадлежит какому-то фонду. Вы точно видели его: гаргульи и кариатиды, зубастый красный кирпич, обустроенный открытый дворик с газебо и детской площадкой, где я когда-то, сто лет назад, тихо пил. Внутри — офис-пространство, шибкое, обставленное. Меня направили в кабинет Леониды Алексеевны.
— Мужчина, мы можем взять вас только на позицию волонтёра.
— Так я больной. Мне помощь нужна.
— Дорогу осилит идущий, а, спасение утопающих... Дело самих утопающих. У нас ноль волонтёров. Что мы могли бы для вас сделать?
— Конечно, у вас ноль волонтёров! Вы набираете волонтёрами больных! Вы их теряете!
— Я не очень понимаю смысла орать на человека, который пытается вам помочь.
Тучная женщина вежливо попросила меня покинуть фонд. Я огрызнулся, но, конечно, пошел. Я всегда уходил безболезненно и бесшовно. Между кабинетами, плотно и грозно, стояли стеллажи с папками дел, целый океан выцветшей и хрупкой бумаги. Я вышел на улицу и увидел много, чудовищно много людей.
