Сегодня годовщина путча
Папа разбудил фразой: “Вставай, война”. В Москве на асфальт уже ложились гусеницы танков, воздух зазвенел юношеской тревогой слома эпох: та самая “заваруха”, которой, на ведая того, ожидал всякий битломан, а я в этот самый день должен был улетать на отдых. Сам факт отъезда, буквального физического перемещения из точки исторического разлома в сомнительно-эротическое марево курорта, оставит неизгладимый след. Возникло удушающее ощущение выпадения: грандиозное, судьбоносное событие разворачивалось прямо здесь, но я отсутствовал. Я стал зрителем, который вышел из зала ровно в ту секунду, когда на сцене начался главный акт трагедии.
Это переживание неприсутствия тогда вылилось в симптом, ставший на долгие годы внутренним мотором. Возник навязчивый страх: самое настоящее, подлинная жизнь, нерв реальности неизбежно пройдут мимо, если я не успею оказаться там, где это все. И последующая траектория выстроилась как попытка задним числом исправить тот роковой августовский отъезд. Это непреодолимая тяга к эпицентрам: туда, где напряжение, где творится история, где происходят события, где есть риск. Казалось, что там, в точке максимальной плотности, мясистости действия, сконцентрировано само Бытие. Движение стало императивом: нужно спешить, срываться с места, лететь навстречу переменам, чтобы наконец-то совпасть с Реальностью, ощутить ее тяжесть и собственную причастность к ней.
На первый взгляд, этот предельно витальный жест: стремление к полноте жизни, отказ от теплой обывательской пассивности в пользу прямого контакта с миром. Логика вроде безупречна: если бытие ускользает в рутине повседневности, значит, его нужно настигнуть там, где оно являет себя в масштабе катастрофы или триумфа. Место на карте наделялось магическим свойством быть резервуаром подлинности.
Однако собственный анализ постепенно обнажает изнанку этой иллюзии, переворачивая ее смысл. То, что сознательно переживалось как отчаянный прорыв к бытию, на поверку оказывается изощренной формой бегства.
Лакан говорит о manque-à-être (нехватке-бытия). Человек, слепленный речью и языком, изначально и навсегда расщеплен. Мы лишены монолитного, природного присутствия в себе, в самом центре субъективности зияет структурная пустота, которую невозможно заполнить никаким содержанием. Субъект переживает эту нехватку как невыносимую тревогу и совершает фундаментальную подмену: он переводит онтологическую дыру в символическом порядке в проблему географической и временной дистанции. Нехватка-бытия объявляется “нехваткой правильного места”. Возникает фантазм о Другом месте, где жизнь якобы полна, целостна и избавлена от внутренней немоты.
В этой системе координат спешка в гущу событий - не более чем способ отвлечься от встречи с собственной субъективной трещиной. Грандиозный, грохочущий исторический Другой, с его баррикадами, манифестами и драмой, используется как гигантский экран. За этим шумом гораздо проще спрятать тихое, интимное требование собственного желания. Пока я был занят логистикой присутствия, пока летел в очередной эпицентр, чтобы не упустить главное, я был свободен от необходимости отвечать на вопрос: кто я вне этих декораций и чего я хочу сам по себе?
Подлинное, от которого субъект бежит в воображаемые дали исторических свершений, на самом деле не удалено во времени и пространстве. Оно находится не на баррикадах и не в точках слома эпох. Ядро Реального - то, что Лакан называл экстимностью (extimité), находится не снаружи, а внутри, причем невыносимо, предельно близко. Это самое чуждое и одновременно самое интимное измерение. И именно от этой радикальной, интимной близости собственного Реального субъект спасается бегством на площадь, полную чужих криков и чужой истории.
Я считал себя обделенным бытием лишь потому, что физическое тело оказалось в другом месте. Бегство за горизонт событий поддерживало иллюзию, что черную дыру в бытии можно заделать пространственным присутствием. Истинный же поворот начинается в тот момент, когда спешка прекращается, открывая простую и пугающую истину: то самое место всегда здесь, и убежать из него невозможно.
Папа разбудил фразой: “Вставай, война”. В Москве на асфальт уже ложились гусеницы танков, воздух зазвенел юношеской тревогой слома эпох: та самая “заваруха”, которой, на ведая того, ожидал всякий битломан, а я в этот самый день должен был улетать на отдых. Сам факт отъезда, буквального физического перемещения из точки исторического разлома в сомнительно-эротическое марево курорта, оставит неизгладимый след. Возникло удушающее ощущение выпадения: грандиозное, судьбоносное событие разворачивалось прямо здесь, но я отсутствовал. Я стал зрителем, который вышел из зала ровно в ту секунду, когда на сцене начался главный акт трагедии.
Это переживание неприсутствия тогда вылилось в симптом, ставший на долгие годы внутренним мотором. Возник навязчивый страх: самое настоящее, подлинная жизнь, нерв реальности неизбежно пройдут мимо, если я не успею оказаться там, где это все. И последующая траектория выстроилась как попытка задним числом исправить тот роковой августовский отъезд. Это непреодолимая тяга к эпицентрам: туда, где напряжение, где творится история, где происходят события, где есть риск. Казалось, что там, в точке максимальной плотности, мясистости действия, сконцентрировано само Бытие. Движение стало императивом: нужно спешить, срываться с места, лететь навстречу переменам, чтобы наконец-то совпасть с Реальностью, ощутить ее тяжесть и собственную причастность к ней.
На первый взгляд, этот предельно витальный жест: стремление к полноте жизни, отказ от теплой обывательской пассивности в пользу прямого контакта с миром. Логика вроде безупречна: если бытие ускользает в рутине повседневности, значит, его нужно настигнуть там, где оно являет себя в масштабе катастрофы или триумфа. Место на карте наделялось магическим свойством быть резервуаром подлинности.
Однако собственный анализ постепенно обнажает изнанку этой иллюзии, переворачивая ее смысл. То, что сознательно переживалось как отчаянный прорыв к бытию, на поверку оказывается изощренной формой бегства.
Лакан говорит о manque-à-être (нехватке-бытия). Человек, слепленный речью и языком, изначально и навсегда расщеплен. Мы лишены монолитного, природного присутствия в себе, в самом центре субъективности зияет структурная пустота, которую невозможно заполнить никаким содержанием. Субъект переживает эту нехватку как невыносимую тревогу и совершает фундаментальную подмену: он переводит онтологическую дыру в символическом порядке в проблему географической и временной дистанции. Нехватка-бытия объявляется “нехваткой правильного места”. Возникает фантазм о Другом месте, где жизнь якобы полна, целостна и избавлена от внутренней немоты.
В этой системе координат спешка в гущу событий - не более чем способ отвлечься от встречи с собственной субъективной трещиной. Грандиозный, грохочущий исторический Другой, с его баррикадами, манифестами и драмой, используется как гигантский экран. За этим шумом гораздо проще спрятать тихое, интимное требование собственного желания. Пока я был занят логистикой присутствия, пока летел в очередной эпицентр, чтобы не упустить главное, я был свободен от необходимости отвечать на вопрос: кто я вне этих декораций и чего я хочу сам по себе?
Подлинное, от которого субъект бежит в воображаемые дали исторических свершений, на самом деле не удалено во времени и пространстве. Оно находится не на баррикадах и не в точках слома эпох. Ядро Реального - то, что Лакан называл экстимностью (extimité), находится не снаружи, а внутри, причем невыносимо, предельно близко. Это самое чуждое и одновременно самое интимное измерение. И именно от этой радикальной, интимной близости собственного Реального субъект спасается бегством на площадь, полную чужих криков и чужой истории.
Я считал себя обделенным бытием лишь потому, что физическое тело оказалось в другом месте. Бегство за горизонт событий поддерживало иллюзию, что черную дыру в бытии можно заделать пространственным присутствием. Истинный же поворот начинается в тот момент, когда спешка прекращается, открывая простую и пугающую истину: то самое место всегда здесь, и убежать из него невозможно.