phobosov

О мистицизме акта

Готовясь к предстоящему семинару Колетт Солер - чтение совсем небольшого текста Лакана из Atres écrits « L’acte psychanalytique ». Здесь поговорим всего о двух предложениях оттуда.
Стр. 377: « Il est dès lors à avancer que le psychanalyste dans la psychanalyse n'est pas sujet, et qu'à situer son acte de la topologie idéale de l'objet a, il se déduit que c'est à ne pas penser qu'il opère. Un «je ne pense pas » qui est le droit, suspend de fait le psychanalyste à l'anxiété de savoir où lui donner sa place pour penser pourtant la psychanalyse sans être voué à la manquer. »
Предложу перевод: “Отсюда следует выдвинуть положение, что психоаналитик в психоанализе не является субъектом, и что коль скоро его акт исходит из идеальной топологии объекта a, отсюда выводится: оперирует он именно тем, что не мыслит.
Это “я не мыслю”, составляющее его законное право, фактически подвешивает психоаналитика к тревожному вопросу о том, где отвести ему место, чтобы все же мыслить психоанализ, не будучи обреченным упустить его”.
Итак, попробуем разобраться…
Для начала, здесь Лакан доводит до конца логику позиции аналитика. И в первом предложении сначала просто: здесь речь о том, что аналитик, когда работает, не является субъектом, то есть его вмешательства не находятся в логике межличностных человеческих отношений. А дальше уже сложно…
Вцелом, этот текст посвящён такой странной вещи как “акт”, который в свою очередь противопоставляется мысли. Лакан пытается показать, как работа аналитика может быть ориентирована именно актом, что встречает множество эпистемологических противоречий.
Именно ориентация на акт имеется в виду в нашем кусочке, когда Лакан говорит об операции, то есть работе аналитика из “не-мысли” (ne pas penser): аналитик в акте исключает свою позицию как позицию субъекта познания и расчетливого сознания. Он оперирует из функции объекта a, который гетерогенен смыслу и означающему ряду. И этот отказ от привычной интеллектуализации здесь не ведет к пустой пассивности, напротив, он оставляет аналитика подвешенным в структуре переноса, перед лицом тревоги (l'anxiété de savoir où lui donner sa place). Важно, здесь Лакан использует слово anxiété (эпистемическое беспокойство/растерянность): l'anxiété de savoir (беспокойство/тревога знания). Т.е. это не психоаналитический аффект столкновения с объектом (как в случае тревоги, angoisse), а профессиональная и эпистемологическая растерянность самого аналитика перед парадоксом собственного метода: как теоретизировать опыт, если рабочий инструмент аналитика исключает мысль?
Итак, здесь формула “я не мыслю” - это “законное, легитимное право” позиции аналитика. И поскольку аналитик, как утверждает Лакан, оперирует из идеальной топологии объекта a, его сущностная функция по праву структуры - не мыслить, не понимать, не встраивать анализанта в свои умозрительные схемы.
Так вот прикол в том, что “фактически (de fait) это фундаментальное право ставит аналитика в тяжелейшую зависимость (suspend, подвешивает) от мучительного вопроса: где именно найти место мысли/знанию?”
Получаем логический тупик: как мыслить психоанализ, не разрушая акт?
Вся вторая часть предложения описывает двойной капкан:
Внутри сессии (в акте):
Если аналитик начинает “мыслить” во время акта, он неизбежно соскальзывает в позицию субъекта знания (S2), начинает интерпретировать через понимание и тем самым упускает акт (manquer l'acte), превращая его в acte manqué (неудавшийся акт / ошибочное действие).
Вне сессии (в теории и передаче):
Если аналитик просто “не мыслит” и объявляет психоанализ чистым иррациональным мистицизмом, он вообще отказывается от статуса знания. Или, как часто бывает в нашей среде, когда он всё считает “изобретением субъекта”.
Следовательно, аналитик мучительно ищет топологическое место (où lui donner sa place), куда можно вынести мысль, чтобы концептуализировать психоанализ, не уничтожая при этом специфику акта, действующего исключительно из точки “не-мысли”.
Неспособность выдержать эту подвешенность приводит аналитиков к капитуляции, о которой Лакан будет говорить в тексте дальше…

Сегодня годовщина путча

Папа разбудил фразой: “Вставай, война”. В Москве на асфальт уже ложились гусеницы танков, воздух зазвенел юношеской тревогой слома эпох: та самая “заваруха”, которой, на ведая того, ожидал всякий битломан, а я в этот самый день должен был улетать на отдых. Сам факт отъезда, буквального физического перемещения из точки исторического разлома в сомнительно-эротическое марево курорта, оставит неизгладимый след. Возникло удушающее ощущение выпадения: грандиозное, судьбоносное событие разворачивалось прямо здесь, но я отсутствовал. Я стал зрителем, который вышел из зала ровно в ту секунду, когда на сцене начался главный акт трагедии.
Это переживание неприсутствия тогда вылилось в симптом, ставший на долгие годы внутренним мотором. Возник навязчивый страх: самое настоящее, подлинная жизнь, нерв реальности неизбежно пройдут мимо, если я не успею оказаться там, где это все. И последующая траектория выстроилась как попытка задним числом исправить тот роковой августовский отъезд. Это непреодолимая тяга к эпицентрам: туда, где напряжение, где творится история, где происходят события, где есть риск. Казалось, что там, в точке максимальной плотности, мясистости действия, сконцентрировано само Бытие. Движение стало императивом: нужно спешить, срываться с места, лететь навстречу переменам, чтобы наконец-то совпасть с Реальностью, ощутить ее тяжесть и собственную причастность к ней.
На первый взгляд, этот предельно витальный жест: стремление к полноте жизни, отказ от теплой обывательской пассивности в пользу прямого контакта с миром. Логика вроде безупречна: если бытие ускользает в рутине повседневности, значит, его нужно настигнуть там, где оно являет себя в масштабе катастрофы или триумфа. Место на карте наделялось магическим свойством быть резервуаром подлинности.
Однако собственный анализ постепенно обнажает изнанку этой иллюзии, переворачивая ее смысл. То, что сознательно переживалось как отчаянный прорыв к бытию, на поверку оказывается изощренной формой бегства.
Лакан говорит о manque-à-être (нехватке-бытия). Человек, слепленный речью и языком, изначально и навсегда расщеплен. Мы лишены монолитного, природного присутствия в себе, в самом центре субъективности зияет структурная пустота, которую невозможно заполнить никаким содержанием. Субъект переживает эту нехватку как невыносимую тревогу и совершает фундаментальную подмену: он переводит онтологическую дыру в символическом порядке в проблему географической и временной дистанции. Нехватка-бытия объявляется “нехваткой правильного места”. Возникает фантазм о Другом месте, где жизнь якобы полна, целостна и избавлена от внутренней немоты.
В этой системе координат спешка в гущу событий - не более чем способ отвлечься от встречи с собственной субъективной трещиной. Грандиозный, грохочущий исторический Другой, с его баррикадами, манифестами и драмой, используется как гигантский экран. За этим шумом гораздо проще спрятать тихое, интимное требование собственного желания. Пока я был занят логистикой присутствия, пока летел в очередной эпицентр, чтобы не упустить главное, я был свободен от необходимости отвечать на вопрос: кто я вне этих декораций и чего я хочу сам по себе?
Подлинное, от которого субъект бежит в воображаемые дали исторических свершений, на самом деле не удалено во времени и пространстве. Оно находится не на баррикадах и не в точках слома эпох. Ядро Реального - то, что Лакан называл экстимностью (extimité), находится не снаружи, а внутри, причем невыносимо, предельно близко. Это самое чуждое и одновременно самое интимное измерение. И именно от этой радикальной, интимной близости собственного Реального субъект спасается бегством на площадь, полную чужих криков и чужой истории.
Я считал себя обделенным бытием лишь потому, что физическое тело оказалось в другом месте. Бегство за горизонт событий поддерживало иллюзию, что черную дыру в бытии можно заделать пространственным присутствием. Истинный же поворот начинается в тот момент, когда спешка прекращается, открывая простую и пугающую истину: то самое место всегда здесь, и убежать из него невозможно.

Об особенности безумия Кесаря

Тут я узнал, что в конце XIX века на стыке психиатрии, исторической науки и политической публицистики возник выразительный и чертовски меткий диагностический конструкт - “кесарево безумие” (нем. Cäsarenwahn). Удалось узнать, что широкую известность понятию принес памфлет немецкого историка Людвига Квидде “Калигула. Исследование римского кесарева безумия” (1894), где под маской античных тиранов весьма прозрачно подвергался сатире кайзер Вильгельм II. В психиатрическом дискурсе той эпохи этот феномен осмыслялся через призму теории дегенерации и криминальной антропологии: абсолютная власть самодержца рассматривалась как детонатор, провокатор, высвобождающий скрытые психопатологические наклонности. Синдром характеризовался классической триадой: прогрессирующим бредом величия с убежденностью в собственной исключительности или божественной природе, а также нарастающей паранойей преследования ближайшего окружения и импульсивной, ничем не сдерживаемой жестокостью, выводящей правителя за рамки любых этических и правовых норм.
Клинический интерес к этому историческому конструкту резко возрастает, если сопоставить его с психоаналитической теорией утраты реальности (Фрейд) и лакановской концептуализацией структурных нарушений субъективности. В XI Семинаре (Четыре основные понятия психоанализа, 1964), опираясь на клинические наработки Мод Маннони, Лакан сближает психоз, психосоматику и умственную отсталость (débilité) через механизм так называемой голофразы (l’holophrase). Лакан напоминает, что становление субъекта требует двух базовых операций: отчуждения, подчиняющей субъекта означающему (S1 —> S2), и сепарации, разворачивающейся в интервале между ними, в точке нехватки в Другом, где субъект пытается разгадать загадку чужого желания (Che vuoi?). При голофразе (данный механизм наблюдается в случае психозов), эта базовая пара означающих (S1, S2) “сливается в одно”, застывает, дистанция между ними как бы захлопывается. Так вот аналогичную структуру, как при психозе, можно наблюдать в случае умственной отсталости. Это происходит потому, что материнский Другой чрезмерно адаптируется к ребенку, предвосхищает любую его потребность и глушит саму возможность артикуляции желания, не оставляя места для символической нехватки. То есть это не психоз в строгом смысле, но структура та же.
И в структуре “кесарева безумия” институциональная реальность воспроизводит в точности тот же голофразический эффект. Тестирование реальности (Realitätsprüfung - Фрейд) в психоанализе держится на фундаментальном условии: внешний мир и закон должны оказывать сопротивление влечению, обозначая кастрационную границу и говоря субъекту символическое “Нет”. Однако в ситуации неограниченной власти автократа социальный аппарат и придворное окружение функционируют подобно тотально угадывающей матери дебила: любая прихоть деспота реализуется мгновенно, а его слово (S1) непосредственно становится самим материальным фактом (S2) без какого-либо временного зазора. Фантазм не сталкивается с преградой, приказ о казни оборачивается трупом, а бред величия - воздвигнутым храмом.
Это искусственно сконструированное всемогущество фактически аннулирует саму функцию тестирования реальности, поскольку из поля субъекта устраняется измерение нехватки. Реальность перестает существовать как внешняя инстанция, требующая психической работы по согласованию влечений. В результате правитель оказывается заперт внутри собственного замкнутого контура наслаждения без возможности подлинной сепарации. Лишенный опоры на кастрирующего, упорядочивающего Другого Закона, субъект неизбежно начинает воспринимать окружающий мир как реального, всесильного и преследующего Другого. Именно отсюда с железной необходимостью вытекает параноидная мания заговора: абсолютная власть, уничтожив внешнее сопротивление реальности, парадоксальным образом погружает правителя в структурный психотический кошмар.

4 предложения: чуток аналитика

Речь пойдёт о всего четырёх предложениях из текста Лакана « L’acte psychanalytique » (Autres écrits, стр. 378). Часто случается, что в своём осознании себя как аналитик, тот черпает, не то что уверенность, но некоторое обоснование, в самом факте, что у него есть пациенты (хотя бы один). Итак, первое предложение: « Si le psychanalysant fait le psychanalyste, encore n'y a-t-il rien d'ajouté que la facture. Pour qu'elle soit redevable, il faut qu'on nous assure qu'il a du psychanalyste. » Читаем: “Если психоанализант т.о. производит, создаёт психоаналитика” (это начало предложения). Аналитик существует в опыте только постольку, поскольку есть психоанализант, который адресует ему свой запрос и учреждает перенос (sujet supposé savoir). Но, продолжение предложения: “если это так, то к этому остаётся лишь добавить “la facture” (буквально - счёт на оплату). Разберёмся: вне этой связки с анализантом “аналитик” - пустая номинация. Но, если отношения сводятся лишь к тому, что пришедший пациент наделяет кого-то позицией слушателя, к этому действительно больше уже и нечего добавить, кроме факта выставления счета (la facture как квитанция/гонорар) и установления между ними формального буржуазного контракта.
Слово facture здесь несет двойную нагрузку, связывающую практику с латинским корнем facere (faire - делать):
В самом банальном смысле анализант “делает” аналитика тем, что приходит на сеанс и оплачивает его работу. Без анализанта нет практики, но если свести их связь только к этому, то всё отношение исчерпывается “выставлением счета” (la facture).
Но, Facture - это также то, как нечто сработано, скроено, сфабриковано. Если анализант лишь внешне оформляет аналитика в его ремесле, это остается уровнем пустой формы (фасоном, стилем или манерой работы), если за этим не стоит логическая мутация становящегося аналитиком.
Дальше самое интересное. Продолжаем читать: Pour qu'elle soit redevable - т.е. чтобы эта оплата, этот счёт, был легитимным. Или, чтобы этот счет (и сам факт претензии на позицию аналитика) имел законную силу и был оправдан, “нужно убедиться в наличии толики аналитика”. О как! Чтобы это понять, чуть выше Лакан спрашивает: « Que peut-on dire de tout psychanalyste, sinon à rendre évident qu'il n'en est aussi bien aucun ? » (Что можно сказать о всяком/каждом психоаналитике, кроме как сделать очевидным, что нет ни одного?). Он тем самым утверждает, что универсального класса “Все аналитики” не существует, аналитик не задается набором профессиональных предикатов или дипломом. Нельзя сказать, что некто является аналитиком субстанциально, по своей сути, или категориально как “целым”, “весь аналитик!”, “настоящий!” Можно лишь удостоверить, присутствует ли в данном конктетном опыте нечто ОТ аналитика (du psychanalyste - в частичном регистре, как реальный эффект акта).
И смысл этого пассажа раскрывается через сопоставление с предыдущей фразой об акте: аналитик не существует как готовая данность или стабильное именование (« rien ne peut faire qu'il existe un psychanalyste... »). Единственное, что может вызвать его к существованию - это логика акта, необратимо разделяющая “до” и “после”, производящая субъекта заново (effet de production).
Если акт не состоялся, аналитическое отношение вырождается в пустой ритуал: анализант формально ходит на сеансы и платит по счету (la facture), но само аналитическое присутствие (du psychanalyste - толика психоаналитика) в этом процессе отсутствует.

Яблоко и возвращение вытесненного

Информационный повод: партию Яблоко сняли с выборов.

Психоанализ начался с радикального и небезопасного открытия. Корабль, на котором Зигмунд Фрейд в 1909 году плыл в Америку, вез то, что сам он без лишней скромности называл “чумой”. Бессознательное - это не уютный архив забытых воспоминаний, а подрывная сила, разрушающая иллюзию Я о том, что оно является “хозяином в собственном доме”. Показать человеку, что его речь, желания и симптомы управляются тем, о чем он предпочтет не знать - значит принести в привычный порядок вещей настоящую эпидемию!
Однако история самого психоаналитического движения после смерти его основателя развивалась весьма драматично. Убоявшись той самой чумы, которую они были призваны культивировать, последователи Фрейда начали спешно возводить укрепления. В постфрейдовском анализе центральное место заняло понятие “сеттинг” - жесткая рамка, регламент, фиксированный 50-минутный сеанс, строгий порядок оплаты и поведения.
Зачем практике, направленной на освобождение речи и прорыв сквозь вытеснение, потребовалась такая жесткая самодисциплина? Ответ очевиден: сеттинг стал защитным ритуалом самих аналитиков. Это был способ поместить в карантин бессознательное, приручить силу переноса, защитить аналитическое сообщество от встречи с неконтролируемым. Но в этом обсессивном упорстве спрятан парадокс: сам факт создания столь мощных стен сеттинга стал лучшим доказательством того, что бессознательное существует, оно реально и аналитики его боятся.
Сегодня эта же клиническая механика разворачивается не на кушетке, а за окном.
Решение суда о снятии Яблока с выборов принято воспринимать как очередное поражение, как плохую новость, зачистку политической сцены. Однако, поменяем оптику.
В отечественной политике дискурс, представленный в программе этой партии давно переведен в статус социального бессознательного. Его вытеснили из мейнстримных медиа, его объявили несуществующим, а его носителей - маргинальным невидимым меньшинством. Согласно официальной нарративной сборке, такого запроса в обществе просто “больше нет”.
И тем не менее, само появление этого списка в электоральном поле, пусть даже короткое, процедурное, сработало как классическая фрейдовская оговорка (Fehlleistung). Вытесненный дискурс неожиданно прорвал ткань привычного порядка, показав, что он жив, интактен и сохраняет свою заряженность. Система на мгновение “проговорилась”.
Реакция последовала незамедлительно. Судебный иск и последующий запрет - это административный аналог невротического вытеснения. В своей знаменитой работе Отрицание (Die Verneinung) Фрейд описывал пациента, который говорит: Вы спросите, кто эта женщина в моем сне. Это точно не моя мать. Психоаналитик мгновенно считывает этот жест: отрицание - это способ воспринять то, что вытеснено, одновременно пытаясь сохранить само вытеснение.
Когда бюрократический аппарат потратил силы, время и правовой ресурс на то, чтобы экстренно изъять партию из бюллетеня, он совершил прямое политическое Verneinung. Чтобы что-то с таким усердием запрещать и загонять обратно “под ковер”, нужно сначала распознать в этом реальную, ощутимую угрозу. Система судорожно попыталась закрыть прореху в ткани своего гомеостаза, крича: “Этого дискурса не существует, у него нет поддержки!”.
Но именно поэтому проигранный суд - это на самом деле хорошая новость.
Это не поражение, а официальное свидетельство о присутствии. Судебное решение стало задокументированным государственным актом, подтверждающим: субъект этого дискурса существует, он достаточно многочисленен и весом, чтобы вызвать превентивный страх и заставить систему защищаться.
Так же, как фетишизация сеттинга аналитиками выдает незыблемую реальность бессознательного, так и административное изъятие партии из выборов становится неопровержимым доказательством того, что вытесненный общественный запрос никуда не исчез. Его попытались загнать в невидимость, но своим запретом лишь поставили печати на факте его существования. Бессознательное общества существует, и теперь у нас есть официальный протокол, это подтверждающий.

Как Тициан учит топологии

На полотне Тициана “Динарий кесаря” разворачивается не просто богословский спор, а наглядный урок лакановской топологии.
История начинается с того, что Фарисеи обращаются к Христу как к Субъекту, которому приписывается знание. Их вопрос касается подати: “Нужно ли платить жителям Иудеи налоги римскому императору Кесарю? Ведь Рим очень далеко от Иудеи и Кесаря никто никогда и не видел” - и это классический double bind в пространстве означающего. Фарисеи исходят из воображаемой идеи, что Символическое тождественно само себе и полностью покрывается бинарной опцией: или Закон Бога, или Закон Кесаря.
Они предлагают Христу занять позицию Воображаемого Судьи и вынести вердикт 1 или 0. В этой логике любой содержательный ответ помещает субъекта в подчинение одной из двух систем: Да - предательство Закона Иудеи (религиозный грех), Нет - бунт против Закона Рима (политическое преступление).
Такой запрос отражает структуру невроза навязчивости: это попытка обесценить или уничтожить Другого через его же собственное Правило. Навязчивый субъект провоцирует Другого вопросом о Долге, чтобы вынудить его выдать тотальный запрет/разрешение и тем самым обнаружить промах в его ответе.
Но, Христос не выбирает между A и не-A. Он совершает акт, аналогичный технике аналитической интерпретации-разреза: потребовав показать динарий, он смещает фокус с дискурсивного выбора на материальный объект (металл с чеканом). И на вопрос Чье это изображение? фарисеи сами вынуждены произнести означающее: Кесарево. Т.е. они сами очерчивают границу.
Отсюда, Формула “Отдайте кесарево кесарю, а Богу богово” это не политический компромисс двух властей, а логическая операция разделения.
Христос возвращает Кесарю то, что принадлежит его регистру, монету как символический эквивалент и знак государственной машины. Но этим разрезом он показывает: Кесарю принадлежит лишь то, что несет на себе его чекан (Воображаемое/Символическое счетное). Субъект же не несет на себе этого чекана, а отмечен иной неполнотой.
Христос показывает, что Другой расщеплен. Не существует Единого Другого, объединяющего рынок и абсолютную истину. Фарисеи уходят в смятении: рассчитывая на столкновение двух Законов, они сталкиваются с пустотой в месте ответа Другого.
Также, Формула Христа распределяет два несводимых порядка:
Поле Кесаря = Поле Другого. Это пространство закодированного обмена, где всё имеет вес, налог, счет и изображение. Налог Кесарю - уплата символического долга социуму.
Поле Бога = Поле Вещи (Das Ding) / Реального. Налог Богу невозможно заплатить монетой: у него нет изображения и нет банковского счета. Это то, что выпадает из символического обмена, само Наслаждение (Jouissance), которое субъект отдает при входе в язык.
На уровне Борромеева узла разрез Христа не позволяет Символическому (Закону Кесаря) полностью поглотить Реальное. Введена функция Не-всё (Pas-tout): существует избыток, который принципиально невозможно вписать в императорский чекан.
Тициан фиксирует этот топологический акт в живописной форме. Посмотрите на монету. Находясь точно на стыке двух рук, на композиционном пересечении, монета переосмысляется в качестве объекта ‘а’. Для фарисея она была наживкой, инструментом провокации. Но в момент разреза она начинает функционировать как объект-причина желания (a).
Фарисей всматривается в лицо Христа, пытаясь считать реакцию и поймать его в момент ошибки, это взгляд Запроса (Demande). Христос же не смотрит ни на монету, ни в глаза фарисею. Его взгляд направлен слегка мимо, в пространство между фарисеем и зрителем.
Тициан словно дает пластическую репрезентацию тезиса Лакана: Ты никогда не смотришь на меня оттуда, откуда я тебя вижу. Христос отказывается отражать взгляд фарисея, разрушая воображаемую дуэль (ось a - a' на Схеме L).
Тициан учит топологии прямо на холсте: касание пальца Христа, направленное не на портрет Кесаря, а на сам факт наличия этого чекана, работает как топологический разрез. Он делит плоскость на поверхность символического обмена и внутреннюю пустоту субъекта, которую невозможно оплатить ни одним динарием.

26 июля 2026 года в Санкт-Петербурге Путин произносит фразу: «Вот у нас закончится СВО… Чем мы будем заниматься? Так увлеклись этим».

В этом признании обнажается фундаментальное психоаналитическое открытие Зигмунда Фрейда: любой устойчивый симптом представляет собой не просто сбой психики или источник страдания, а специфическую, глубоко укорененную форму удовлетворения. Вопреки постоянным жалобам, стенаниям и декларируемому стремлению к покою, субъект в действительности организует свое счастье именно вокруг симптома. То, от чего человек на словах мечтает избавиться больше всего на свете, на бессознательном уровне оказывается тем единственным конструктом, который дарует ему интенсивность бытия и спасает от невыносимой экзистенциальной пустоты.
Именно из этого открытия вытекает особая, парадоксальная позиция психоаналитика. Т.е. аналитик - не этакий гуманистический идеалист, он не верит на слово сознательным заявлениям пациента о его страстном желании исцелиться. Он понимает, что жалоба на симптом - это необходимая и структурированная ложь, социальный реверанс и защитный миф, прикрывающий подлинное положение дел. Пациент не ищет избавления в бытовом смысле слова, поскольку финал болезни для него равносилен лишению его главного, пусть и скрытого под маской страдания, источника счастья. Аналитик видит, что субъект уже нашел форму удовлетворения в своем состоянии, и лишение симптома без изменения самой структуры влечений, порой всей его личности, вызовет у пациента не благодарность, а глубокое сопротивление, ведь никто не отдаст свое счастье без боя.
Применяя эту оптику к масштабу социальных процессов, становится очевидно, почему погруженность в глобальный кризис вызывает у участников столь непреодолимую привязанность. Вовлеченность в чрезвычайное положение дарует субъекту предельное эмоциональное насыщение, освобождая от мучительной необходимости самостоятельно изобретать смыслы и оправдывать собственное существование. В результате то, что риторически оформляется как тяжелая обязанность или историческое испытание, в реальности становится основной формой коллективного счастья и внутренней полноты. Тревожный вопрос о том, чем заниматься после завершения процесса, выражает глубокий страх лишиться этого сокровенного удовлетворения.
Открытый Фрейдом парадокс ухудшения состояния пациента при приближении к разрешению симптома, т.н. феномен негативной терапевтической реакции, отражает подлинный ужас перед утратой этой парадоксальной радости. Когда финал процесса начинает просматриваться на горизонте, психика реагирует не предвкушением освобождения, а паникой и усилением симптоматики. Все официальные декларации о стремлении к нормализации и миру оказываются лишь внешней оболочкой, под которой скрывается отчаянное бессознательное желание удержать симптом. Завершение кризиса воспринимается субъектом не как долгожданная победа, а как катастрофический отбор того единственного способа жить и чувствовать себя нужным, внутри которого он на самом деле был счастливее всего.

О дезертирстве наслаждения

Информационный повод: почти каждый день, последнее время, мы сталкиваемся с информацией об атаках государства на всё то, что относится к сфере секс индустрии. Моделям онлифанс грозят шестилетние сроки. Даже депутаты начинают высказываться, вплоть до заявлений типа отказаться от интернета, так как там онлифанщицы…

И первый вопрос: нафига?! Подобная активизация силового аппарата создает парадокс, требующий осмысления.
С точки зрения традиционной политологии, индустрия взрослых всегда выполняла функцию своеобразного социально-психологического клапана. Она обеспечивала деполитизацию масс, перенаправляя либидинальную энергию из сферы общественного протеста и гражданского участия в область приватного потребления. Отсюда, эти шаги выглядят иррационально.
Итак, в стабильной политической системе власть функционирует в рамках Господского дискурса, где ключевым структурирующим элементом выступает Символический Закон. Этот Закон опирается на фигуру Идеала-Я: государственную идеологию, предлагающую субъекту понятную систему идентификаций, ценностей и смыслов. Символический Закон регламентирует рамки дозволенного, но одновременно оставляет субъекту пространство для частной жизни и скрытого компенсаторного удовольствия.
Когда государственная идеология утрачивает способность убеждать и восстанавливать свой символический авторитет, Идеал-Я перестает эффективным образом структурировать психическое пространство субъекта. В этот момент происходят структурные изменения: власть смещается от функции Символического Закона к давлению Сверх-Я. И это не моральный цензор, а перверсивный, повелительный импульс, обязывающий к абсолютной лояльности.
На смену господину здесь приходит фигура Первобытного Отца из фрейдовского мифа. Первобытный Отец не просто запрещает, он заявляет монопольное право на владение всем источником наслаждения. Любое наслаждение вне его непосредственной санкции и контроля, воспринимается им как прямой вызов его всемогуществу. И тогда преследования за распространение контента становится не защитой общественной нравственности, а ритуальным подтверждением монополии Отца на либидинальный ресурс общества.
Например, цифровая секс индустрия работает в обход любых государственных медиаторов или идеологических институтов. С точки зрения власти, реализующей дискурс Первобытного Отца, подобное поведение - это “дезертирство наслаждения”. В тоталитарной или архаической логике всё прибавочное наслаждение должно отдаваться государству через патриотический восторг, участие в государственных ритуалах или коллективный экстаз единения с лидером.
Когда субъект забирает свое прибавочное наслаждение в приватную сферу, он совершает символическую кражу из общего государственного котла. Автономный потребитель оказывается дезертиром, поскольку он доказал возможность быть самодостаточным в своем удовольствии без обращения к государственному центру. Эта самодостаточность вызывает жесткую реакцию правоохранительных органов, считающих подобную деятельность тяжким преступлением.
Горизонтальные связи, возникающие вокруг локальных интересов, коммерческо-эмоциональный обмен, независимые точки притяжения - всё это наглядно демонстрирует, что Отец не является единственным источником жизни, удовольствия и оргазма.
Государственная машина не может допустить существования пространств, где удовольствие циркулирует без его визы. Поэтому уголовные дела здесь возможно выполняют функцию символической деструкции ещё и любых альтернативных узлов человеческой солидарности. Репрессия направлена и на разрыв горизонтальных связей и принудительное возвращение субъекта в состояние одиночества перед лицом господствующего Сверх-Я.
Я резюмирую идею: новости, ставшие поводом для текста, это не проявление консервативного иррационализма. Это естественное выражение мутации политического дискурса, происходящей в условиях кризиса символических основ власти.

Один из моих любимейших фильмов - "Драйв" Николаса Виндинг Рефна. Вчера посмотрел его последнюю работу "Её личный ад". Уже раза три садился писать текст по этому фильму, но всякий раз много, тяжеловесно, сложно, и понял, что размышления никак не укладываются в формат телеграмм-поста, так что отложим на лучшие времена возобновления киноклуба. Итак, поделюсь лишь своей центральной мыслью. Кто не смотрел - дальше читать смысле нет.
Часто слышно это (небезосновательное) нытьё про закат психоанализа в современном социуме. Так вот, а что если этот закат - следствие чего-то более глобального, и сам психоанализ тут ни при чём, а аналитики - лишь те, кому просто не хватило места на Ковчеге?
Николас Виндинг Рефн ставит эксперимент: если мы возьмём современный мир, и чуть-чуть выкрутим ближе к максимуму некоторые настройки - получится новый, возможно грядущий мир, в котором… просто нет того, что психоанализ назвал сексуальностью. Нет, это не мир где прекратили трахаться, этого сколько хочешь, судя по всему, но фрейдовская сексуальность, изучением которой и занимается психоанализ, отсутствует как таковая. Здесь мужское и женское радикально разделены, без того чтобы мужчины и женщины об этом подозревали. Между этими мирами “розовый туман”! Они продолжают встречаться и трепаться друг с другом, красуются, иногда “скрещиваются” тем или иным способом... Но, эти два мира разделены на уровне фантазмов: есть мир мужской, очень военизированный и жертвенный, и есть женский - воплощение комикса, гламурный и капиталистический. Это будто словно сначала существовал мир патриархальный, всем знакомый, который пытался на самом деле интерпретировать сексуальное с помощью смысла, далее происходит переход к уже загнивающей либерализации, с потерей прежних ориентиров, а потом нагрянул возможно грядущий реакционазм патриархата, но уже без попытки вновь записать сексуальное, а просто навести порядок, дать раздельные, желательно симметричные, места мужчине и женщине.
В мире, выстроенном режиссёром, мы даже не находим намёка на фрейдовское сексуальное хотя бы в рудиментах того, что бы намекало на символический Закон: мать, как третий в паре отец-дочь, разница поколений или запрет на инцест… То есть, резюмируя, здесь невозможно прочитать сексуальное в том виде, как о нём говорит психоанализ, как о сексуальном отношении, которое невозможно и которого не существует. Когда любовь - это не жертва и долг, а то, из чего соткано то, что мы называем любовной жизнью. И вот на месте этой невозможности сексуальной связи, то есть на том самом месте, где пишется роман, где можно читать то, что Фрейд назвал бессознательным, здесь появляется Реальный монстр. То есть: эксперимент Рефна - это идея о форклюзии фрейдовской сексуальности (вот почему попытка прочитать этот фильм как семейную, то есть эдипову, драму обречена на неудачу). И в этом месте, в месте этой форклюзии, возникает что-то Реальное, Кожаный человек, буквально разрывающий женские тела изнутри, и непобедимый соперник мужчин.
Это буквальное, плотное, персонифицированное возвращение форклюзированного сексуального Наслаждения. Отсутствие символического поля сексуальности не делает мир “безопасным”. Оно оставляет человека один на один с неопосредованным ужасом Реального.

Информационный повод:
В июле 2026 года в России развернулся скандал из‑за массовых отказов школ зачислять выпускников 9‑х классов в 10‑й класс: родители из разных городов сообщают, что детей не берут даже с хорошими оценками, предлагая вместо старшей школы идти в колледжи/ПТУ.
Источники: РИА Новости (со ссылкой на Минпросвещения), «Ведомости», Forbes…

Для осмысления глубинных механизмов власти, основанных на ограничении доступа к знанию, обратимся к культурным кодам Просвещения, представленным в искусстве XVIII века. Итак, картина французского живописца Пьера Сюблейра Навьюченное седло (ок. 1732), иллюстрирующая басню Лафонтена.
Басня повествует о художнике, обуреваемом ревностью. Отправляясь в длительное путешествие и стремясь гарантировать верность жены, он прибегает к акту символического запечатывания: рисует на ее теле в интимной зоне маленького осла. Логика ревнивца механистична: телесный контакт сотрет изображение, сделав факт измены очевидным.
В отсутствие мужа супругу посещает другой живописец. Обнаружив рисунок, любовник аккуратно копирует очертания осла на лист бумаги (см. пол спальни на иллюстрации). После завершения любовного акта, стершего оригинал, он восстанавливает изображение на теле по заготовленному шаблону. Однако, будучи творческой натурой, любовник дорисовывает поверх осла маленькое вьючное седло.
Вернувшись, муж подвергает тело жены осмотру. Рисунок на месте, но появление новой детали разрушает иллюзию контроля. Смысл послания очевиден: его оседлали. Цинизм развязки обнажает парадокс: субъект власти полагает, что может наслаждаться господством над объектом при условии, что символическая запись остается неизменной. Но сама природа этой записи такова, что в нее всегда проникает неконтролируемый избыток.
Сюжет картины поддается концептуализации через теорию модальностей Лакана, разработанную им в семинаре Ещё. Лакан определяет динамику психических регистров через отношение к письму. Есть Необходимое - оно определяется как то, что “не перестает писаться”. Это логика означающих цепочек, автоматическое повторение символических структур (сексуальные отношения).
И есть Невозможное - формулируется как то, что “не перестает НЕ писаться” (например сексуальная связь, Реальное).
Художник пытается запечатать сексуальность своей супруги, переведя ее из регистра невозможного в регистр контролируемого необходимого. Он пытается зафиксировать тело как текст, как чистую поверхность для записи Единого означающего.
Но реальность желания сопротивляется фиксации и господству. Восстанавливая рисунок, любовник оставляет, записывает свой симптом, след его наслаждения - вьючное седло. Это след наслаждения Другого, который субъект власти обнаруживает на месте своей предполагаемой собственности.
Столкнувшись с невыносимым знанием о собственной кастрации, Господин осознает: единственным способом удержать позицию абсолютной власти становится отказ от чтения этой записи. Чтобы сохранить иллюзию всемогущества, Господин должен запретить знание как таковое, заблокировать саму возможность прочтения симптома, умения читать.
Это напрямую соотносится с лакановской концепцией трех фундаментальных страстей бытия: любви, ненависти и невежества. Лакан подчеркивает, что невежество - это активная, структурирующая страсть субъекта, выражающаяся в формуле “я не хочу ничего знать об этом”. Господину не требуется, чтобы раб производил новое знание или расшифровывал симптомы, ему требуется, чтобы система функционировала без сбоев. Свободное развитие знания и любопытства неизбежно ведет к дестабилизации господствующего означающего, к обнаружению оседланного осла. Следовательно, власть в своей предельной точке стремится запретить само желание знать.
Как отмечал Мишель Фуко, в политической сфере сталкиваются два любопытства: институциональное (служащее целям классификации и контроля) и непокорное (практика свободы, сопротивляющаяся упорядочиванию). Господин стремится полностью монополизировать первое и выжечь второе.

Расскажу эпизод своего анализа.
Когда я ещё был активным участником группы, ориентированной IPA (другой тогда и не было), то произошёл эпизод, ставшим, я считаю, краеугольным в моём образовании, и который определил один из главнейших векторов, по которому это образование движется, и который, если угодно, мой syntome.
Итак, была группа, и группой руководили двое коллег, которые уже поучились во Франции, соответственно более опытные и "признанные". Тогда я уже начал активно интересоваться Лаканом, что считалось, мягко говоря, не ортодоксальным.
И вот однажды было что-то типа собеседования с молодыми, относительно планов на очередной учебный год. И вот "старший коллега " мне говорит (помню дословно, этот эпизод запечатлён так, словно оно произошло вчера): “Михаил, вы, конечно, можете интересоваться чем угодно, но вы должны понимать кого спросят кто вы такой и что из себя представляете, если окажетесь "там"!” ("там" - это жирный намёк на Париж).
Эта фраза как удар током, и она - это уверенность в необходимости в этот момент принять решение, совершить выбор.
И один из двух - страшный: оставить Другого, обладающего монополией на слишком многое, на самое доброе, от чего зависит будущее. И в этом смысле - словно будущее в его руках. А потом мысль: психоанализ в Другом месте, не там, где этот Другой.
Этим выбором я руководствуюсь до сих пор.
“Удар током” отмечает вторжение Реального, момент, когда символические координаты иллюзорной безопасности рушатся, и оказываешься перед зиянием собственного бытия.
Институция предлагает самое доброе: безопасность, статус, легитимность. Лакан обращается к известному мысленному эксперименту Канта: человеку предлагают удовлетворить свою страсть с женщиной, но с условием: сразу после он будет повешен на виселице, установленной у дверей спальни. Кант утверждает, что разумный человек, столкнувшись с таким выбором, откажется от удовлетворения страсти ради сохранения жизни. Виселица - это социальное и институциональное небытие: маргинализация, отсутствие признания “там”, потеря карьерных перспектив. С т.з. здравого смысла и принципа удовольствия - стоит отказаться от своего теоретического и клинического влечения ради сохранения институциональной жизни.
Эпизод также иллюстрирует лакановский vel отчуждения. Он выделяет особый тип выбора, который называет вынужденным, при котором один из элементов неизбежно исчезает в любом случае. Пример, к которому он апеллирует, помимо классического с кошельком, опирается на гегелевскую диалектику господина и раба: Свобода или жизнь! (свобода или смерть). Если субъект выбирает свободу в противостоянии с господином, он погибает, теряя обе альтернативы. Если он выбирает жизнь, он получает жизнь без свободы - жизнь раба.
Страшный характер одного из двух путей коренится именно в этой структурной ловушке. Отчуждение ведет к перманентной утрате подлинности. Именно невыносимость этого отчуждающего слияния подводит к необходимости второй логической операции, которая позволяет разорвать этот замкнутый круг - сепарации.
Лакан играет с этимологией слова “сепарация”: от латинского separare (отделять) и se parere (порождать себя). Сепарация в психоанализе не означает простого физического ухода, это сложнейшая топологическая операция по извлечению себя из фантазма Другого.
Механизм сепарации запускается тогда, когда субъект обнаруживает нехватку в самом Большом Другом. Во время собеседования старший коллега пытался выступать от имени абсолютного авторитета. Однако его собственная фраза выдала его структурную несостоятельность. Угрожая вопросом “кого спросят кто вы такой... если окажетесь "там"!”, старший коллега парадоксальным образом раскрыл свою зависимость. Он апеллирует к мифическому “там” (Парижскому центру) именно потому, что сам “здесь” не обладает никакой внутренней гарантией истины. Другого Другого не существует!
Институциональный Другой пытается монополизировать и картографировать Другого, а на самом деле - Другую сцену. Поэтому он неизбежно терпит крах, поскольку бессознательное там пульсирует, открывается и закрывается, не поддаваясь административному контролю.

Так, компенсирую утреннюю грусть и занудство весёлой наукой. Пойду по стопам старого приятеля Алена Абельозера, написавшего забавную психоаналитическую книгу по этологии.
Есть такие потрясные животные, род носух (Nasua), принадлежащий к семейству енотовых (Procyonidae). И вот они представляют собой уникальный этологический феномен, демонстрирующий жесткую половую сегрегацию. Найдите фото, они обладают примечательной внешностью: подвижным носом-хоботком, длинным хвостом-балансиром и сильными лапами. Однако их ключевая особенность кроется в социальной архитектуре. Самки и подрастающее потомство живут сплоченными группами (бандами) численностью от 10 до 30 особей, практикуя взаимную чистку шерсти (аллогруминг), совместную защиту территории и коллективное воспитание детенышей (в общем дел у них - по горло). Взрослые же самцы ведут строго изолированный образ жизни, они даже первоначально были описаны исследователями как самостоятельный биологический вид под названием коатимунд (что на языке гуарани означает одинокая носуха).
Давайте ка в научных целях выдвинем гипотезу о существовании принципиально Другой социальной структуры - Сообщества Х. В отличие от классического человеческого общества, символический порядок которого, как это показал Фрейд, традиционно выстраивался вокруг фигуры Праотца и патриархального закона, сообщество носух организовано самками. Это матрицентрическая система, полностью свободная от фаллической логики господства. Здесь социальная связь удерживается через горизонтальные связи и альтруизм. У самок даже зафиксировано избирательное увеличение зон фронтальной коры мозга, отвечающих за сложные социальные связи, чего нет у самцов. Наше Сообщество Х типа доказывает, что социальность как таковая способна успешно функционировать без отцовской фигуры на вершине иерархии.
Но что происходит с теми, кто исключен из этого порядка? По достижении двухлетнего возраста молодые самцы принудительно изгоняются из банды. Лишившись интеграции и преимуществ группы, самец оказывается один на один с физической реальностью. Не имея возможности объединиться с другими самцами из-за высокой взаимной агрессии и конкуренции, каждый одиночка строит свой индивидуальный патриархальный фантазм. Обладая крупным телом и грозными клыками, он воображает себя суверенным, самодостаточным владыкой, чье одиночество - это якобы сознательный выбор, а не следствие изгнания. Самец застревает в воображаемом регистре, поддерживая иллюзию собственного превосходства в бесплодной изоляции.
Интерес представляет то, как эти субъекты, движимые патриархальным фантазмом, пытаются вступить в Сообщество Х. В период размножения их временно допускают в группу. Самец входит туда, неся с собой весь спектр своих фантазий о господстве и обладании гаремом. Однако реальность полностью деконструирует этот фантазм. Чтобы получить доступ к самкам, самец обязан продемонстрировать абсолютную покорность (что не противоречит его патриархальным идеям). Он вылизывает шерсть самкам, заискивает перед ними и берет на себя роль подчиненного. В то время как самец тешит свое эго иллюзией триумфального завоевания, женское сообщество относится к нему сугубо прагматично. Генетические исследования показывают, что даже единственный допущенный в группу самец не гарантирует себе отцовства над всеми детенышами - самки легко обходят его монополию.
В конечном итоге самец используется как репродуктивный и сервисный расходный материал. Как только брачный период заканчивается, беременные самки уходят строить гнезда на деревьях, а истощенного и помятого самца бесцеремонно вышвыривают обратно в одиночество. При попытке приблизиться без разрешения его жестоко изгоняют.
Пример носух раскрывает истинную суть патриархата при допущении существования иного устройства. Патриархальный закон оказывается не цементирующей силой общества, а фабрикой одиночества. Он не способен создать прочную социальную ткань, а лишь порождает одиноких субъектов, каждый из которых заперт в собственном фантазме суверенного господства, пока подлинная социальность процветает в стороне от них.
Вот такая забавная история.

Обычно я такие посты не пишу, предпочитая теоретические размышления. И я искренне считаю, что работа аналитика всё же осмыслять, предлагать другую оптику, оставлять перспективу разночтения, если угодно.
Но, речь идёт о чисто политическом акте, и, соответственно, он допускает чисто политическую оценку.
Выше, в другом посте, я писал о том, что к сожалению существующая политика Школы не способствует развитию психоанализа в Росси, и попытался объяснить почему. Более того, у меня была возможность донести свои размышления до руководства Школы. И, практически сразу, Школа принимает пару политических решений, которые полностью противоречат тому, что я пытался сказать. Являясь и членом Школы, и тем, кто всегда много делал для становления психоанализа в России (простите нескромность), я считаю себя обязанным реагировать. Пишу здесь, так как вижу в этом единственную доступную мне возможность быть кем-то услышанным.
Одна из центральных мыслей заключалась в том, что коллеги в России, особенно молодые, не видят для себя перспектив в развитии и вынуждены уезжать из страны, если хотят добиться хоть какого-то статуса в рамках Школы. И вот, только что, совершенно случайно, я узнаю о номинировании одного из коллег, который нам, большинству здесь в России работающих, неизвестен и не проявил себя ни своими сообщениями, ни работой для группы. Номинация в членство Школы произведена в рамках политики "Nouvelle Politique Jeunesse AMP". Повторю: решение политическое, и считаю себя в праве давать политическую оценку. То есть, наши молодые коллеги, давно находящиеся в анализе, много работающие для группы, зарекомендовавшие себя как хорошие клиницисты, очередной раз видят, что, оказывается, нужно просто уехать...

О суперпозиции

Копенгагенская интерпретация (разработанная Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом в 1920-х гг) постулирует, что частица до момента её регистрации измерительным прибором пребывает в состоянии суперпозиции - сосуществования всех теоретически возможных состояний. Лишь в момент измерения происходит так называемый коллапс волновой функции, при котором система мгновенно принимает одно конкретное значение. Квантовый объект существует сразу во всех возможных состояниях, пока за ним не наблюдают. Акт наблюдения (взаимодействие с классическим прибором) разрушает суперпозицию, заставляя частицу выбрать одно конкретное состояние.
Получается: физические величины не существуют сами по себе до акта их измерения, а сам наблюдатель и его измерительный комплекс становятся неотъемлемой, неустранимой частью эксперимента.
Так вот, идея: субъект, впервые обращающийся к клиницисту, находится в состоянии своеобразной экзистенциальной суперпозиции. Это положение созвучно Лакану, который утверждал: “...les psychanalystes font partie du concept de l'inconscient, puisqu'ils en constituent l'adresse” (психоаналитики являются частью понятия бессознательного, поскольку они составляют его адресатами). В более поздних семинарах эта мысль удваивается: “La présence de l'analyste est elle-même une manifestation de l'inconscient“ (присутствие аналитика само по себе есть манифестация бессознательного). Бессознательное, таким образом, не является автономным внутренним архивом вытесненных переживаний, с которым можно начать что-то делать. Оно, подобно квантовому феномену, актуализируется и обретает плоть только в присутствии наблюдателя-адресата.
Аутизм, или там депрессия, или шизофрения… имеют органическую, или психологическую природу? Отсюда: кто должен лечить? В классической парадигме эти вопросы предполагают поиск истины, которая якобы предзадана в теле или психике пациента независимо от процесса лечения.
Размышляя над этой связью, уместно обратиться к дилемме языка, сформулированной Нильсом Бором. Он указывал, что человеческое мышление неизбежно ограничено понятиями классической физики: любые результаты экспериментов в микромире мы вынуждены описывать на обычном языке макроскопических тел (частиц, волн, траекторий), даже если эти понятия принципиально не соответствуют квантовой реальности. Описание квантовых феноменов в классических терминах оказывается содержательным, но неточным, в то время как их точное математическое выражение в виде каких-то конкретных способов формализации, записи, представляется обывателю лишенным наглядного смысла.
Получается этакая пограничная зона, где язык терпит неудачу, что отсылает нас к лакановскому различению между повседневной реальностью и Реальным. В то время как реальность представляет собой структурированную символическую картину мира, позволяющую субъекту ориентироваться в социуме, Реальное является тем, что радикально ускользает от означивания, заявляя о себе лишь в моментах разрывов, тревоги и симптоматических сбоев. Физика столкнулась с лакановским Реальным именно в точках провала своих классических представлений, когда квантовые объекты продемонстрировали поведение, взламывающее привычную логику здравого смысла.
И в этом смысле клиницистам стоит поучиться у физиков: они приняли и допустили идею суперпозиции! То есть отказались от пред-детерминированности.
Принятие идеи клинической суперпозиции защищает аналитика от ловушки всемогущества через принцип дополнительности Нильса Бора. Квантовая физика показала, что один и тот же объект требует для своего описания противоположных теорий (волновой и корпускулярной). Перенося это на клинику, мы обнаруживаем, что субъект принципиально не сводим к одной лишь биологии или к одному лишь бессознательному. При этом, сам аналитик, благодаря своему месту “наблюдается”, создаёт для субъекта перспективу быть не только объектом наблюдения, даже там, где причинность его страдания сугубо физиологична.

А нам Школа предложила для осеннего Семинара другой текст: JA Miller “Sur le mutualisme” (2000)!
Этот текст находится в чётком контексте: вскоре после раскола Школы 1998 г. И здесь центральные - вопросы о том, что лежит в сердцевине такого человеческого объединения как Школа аналитиков. И там есть прекрасное предложение: это предложение к аналитикам, правда не абы каким, интерпретировать Школу как практику. Я не удержался чтобы не поддаться этому, обращённому не совсем ко мне, но предложению текста.
Меня поразила структура статьи: там есть идеи, например об интерпретации, и они - это фокус текста, к ним он возвращается. И есть ещё один фокус - упоминание событий 1998.
Миллер сам вводит хронологическое (и логическое) различие в характере функционирования этого события. Он пишет: “Чтобы защититься от этого, мы должны были проявить солидарность. Это время прошло. Сегодня, если и грозит опасность, то это не ликвидация, а коррупция солидарности, её постепенное, незаметное вырождение в мутуализм”.
Следовательно, однозначная, жесткая оценка событий 1998 как “жестокой, яростной и крайне неуклюжей попытки растворить группу изнутри” - это не элемент аналитического дискурса, а актуализация Господского (S1), который был необходим в момент кризиса для проведения границы (внутри/снаружи). Тогда было время сплотиться (Дискурс Господина), а сейчас наступает время интерпретации (Дискурс Аналитика).
Противоречие возникло бы, если предположить, что Миллер пытается удержать обе позиции одновременно: требует от Аналитиков Школы интерпретировать опыт Школы, но рамка этой интерпретации (кто враг, а кто друг) по-прежнему задается из позиции господина.
Важно: в тексте не раз просто упоминаются события 98, это одновременно и центр текста, и то, к чему применён не аналитический подход. Это событие выглядит как некое пока неинтерпретабельное ядро. Но зададимся вопросом: может ли лакановская Школа существовать без такого ядра?
Если Школа - это аналитический опыт, то, как и в индивидуальном анализе, в ней должно быть нечто, что функционирует как Реальное - то, что принципиально сопротивляется символизации, вокруг чего символическое совершает свои круги. Раскол 1998 для AMP выполняет функцию институциональной первичной травмы? И, если сделать это событие полностью интерпретируемым (то есть тем самым допустить аргументацию противной стороны 1998), не исчезнет ли что-то из самого основания?
Возможно, тотальная интерпретируемость всего, включая учредительный акт и границы Школы, стерла бы различие между аналитическим дискурсом и психотическим скольжением смыслов. Для того чтобы существовала интерпретация, должно быть место остановки (point de capiton), а это всегда жест Господина.
И важно, в этом тексте Миллер говорит не из позиции AE, а из позиции политического стратега AMP. Он заявляет об этом без ложной скромности: Да, я веду свою партию, я делаю свои расчеты... чтобы помешать установлению аппаратов контроля.
И здесь обнажается парадокс:
Миллер-политик фиксирует события 1998 как попытку ликвидации, создавая тем самым безопасное пространство (сегмент предсказуемости). Но, Миллер-теоретик в этот же момент призывает: «Soyons analysants!» (Будем анализантами!) и требует впустить непредвиденное.
Но разве может аналитик быть свободным в своей интерпретации, если Главный Отрезанный Кусок истории этой Школы объявлен не подлежащим ревизии?
Тогда, может стоит смотреть на 1998 как на институциональный акт, тогда это противоречие является рабочим мотором Школы. Школа словно всегда натянута между двумя полюсами:
1.Необходимость бюрократии, управления и жестких исторических мифов (иначе группа распадется).
2.Необходимость подрыва этой самой бюрократии через пасс и интервенции AE.
Миллер пытается использовать травму 1998 года как вакцину: он напоминает о ней, чтобы сказать, что мутуализм - это обратная сторона страха перед новым расколом. Но фиксируя эту травму в жестких терминах, не возникает ли то, против чего автор борется: кристаллизация догмы.
И напоследок: есть ли это особая кристаллизация, не вокруг S1, но вокруг а?

Фреска конца XI века (около 1096–1097), расположенная в аббатстве Новалеса в провинции Турин - один из самых ранних житийных циклов Св. Николая в искусстве. Это т.н. “неонатальное знамение”. Согласно тексту, младенец Николай демонстрировал врожденный дар аскезы и способность различения сакрального времени: “В среду же и пятницу вкушал молоко матери лишь единожды, и то вечером, после совершения обычных молитв”.
На изображении младенец совершает жест, противоречащий “естественному”: уклонение младенца от питания показывает присутствие силы, которая противоречит как биологической потребности, так и материнскому желанию удовлетворить потребность. Это движение захватывает существо младенца, наглядно иллюстрируя автономию означающего, подчиняющего себе живую материю еще до того, как субъект овладеет речью.
В рамках теории Лакана в Семинаре IV, данный отказ сопоставим со структурой анорексии. Лакан указывает, что анорексический субъект не просто пассивно угасает от голода, но совершает активное действие: он “ест ничто” (manger le rien). Это “ничто” выступает в качестве символического объекта, посредством которого ребенок защищает автономию своего желания от поглощающего материнского всемогущества. Когда материнский Другой стремится полностью удовлетворить младенца, он лишает его возможности желать, поскольку желание может зародиться только в зазоре нехватки. Отказываясь от пищи, ребенок вводит нехватку в самого Другого, заставляя его обнаружить собственное желание, не сводимое к опеке.
На фреске этот отказ приобретает предельную символическую строгость. Младенец уклоняется от груди не хаотично, а в строгом соответствии с календарем (среда и пятница). Календарь как знаковая система представляет собой внешнее Означающее, которое предшествует физическому рождению субъекта и структурирует его бытие.
Закон разрывает дуальные воображаемые отношения матери и младенца, переводя плотскую потребность в измерение символического желания, структурированного нехваткой.
Существует глубокий структурный параллелизм между христианской концепцией святости и психоаналитическим пониманием этики субъекта. В работе Телевидение Лакан формулирует тезис, ключевой для аналитической этики: Святой - это отброс наслаждения (le saint est le rebut de la jouissance).
Для традиции, святой достоин почитания по той причине, что он совершает выбор в сторону веры, подвергающейся испытаниям, и остается верен своему выбору. Святой действует вне рамок морали блага и справедливости, он отказывается от наслаждения ради верности Означающему.
И можно подумать, что в психоанализе субъект предстает как пассивное следствие игры означающих и законов языка. Однако этика психоанализа строится на предпосылке радикального выбора субъекта. Чувство вины, с клинической точки зрения, возникает именно тогда, когда субъект предает свое желание, уступая давлению требований Другого или соглашаясь на невротическое компромиссное удовлетворение.
Святой в данном контексте представляет собой фигуру, которая отказывается уступать в своем желании, оставаясь верной совершенному выбору вопреки естественному порядку вещей и биологическим потребностям.
Вменяя субъекту качество святого, совершившего свой выбор, психоанализ предоставляет человеку уникальный недооцениваемый дар - возвращение авторства собственной судьбы. В процессе анализа субъект обнаруживает, что его страдание, его невротическая судьба и сам его симптом не являются просто пассивным следствием программирования или травматического воздействия Другого. Симптом - это также активный способ, которым субъект обошелся с нехваткой в Другом, его собственное изобретение и его выбор. Осознание этого выбора в ходе аналитического акта позволяет субъекту перестать быть объектом чужого желания и стать суверенным автором своего бытия.
Как святой Николай подчиняет свое тело ритму сакрального календаря, так и анализант в процессе аналитической работы переходит от статуса пассивного следствия чужого дискурса к статусу ответственного автора своей судьбы, совершившего фундаментальный этический выбор.