Психоанализ и здравый смысл

Я вообще против фабрикации мировоззрений. Я предоставляю это делать философам, которые, по собственному признанию, считают неосуществимым странствие по жизни без такого бедекера, дающего сведения обо всем. Примем смиренно презрение к нам, с которым на нас свысока взирают философы с позиции своих более высоких потребностей. Поскольку мы не можем отречься и от своей нарциссической гордости, поищем утешение в мысли, что все эти «путеводители по жизни» быстро устаревают, что именно наша близоруко ограниченная мелочами работа как раз и делает необходимыми их новые издания и что даже самые современные из этих бедекеров представляют собой попытки заменить старый, столь удобный и совершенный катехизис. Мы точно знаем, как мало света доныне сумела пролить наука на загадки этого мира; все громогласные заявления философов ничего не могут в нем изменить, и только терпеливое продолжение работы, подчиняющей все требованию достоверности, постепенно может создать перемену. Когда путник в темноте распевает песни, он этим отрицает свою боязливость, но светлее от этого не делается.

Итак, аффект предстает как эффект восприятия, обнаруживающийся со значительной отсрочкой, задержкой во времени «как если бы удар был нанесен не ударом, а воспоминанием об ударе» (24). Аффект связан с самим средоточием субъективации, с ее сердцевиной, с первичной операцией конституирования субъекта. Следы восприятия постфактум обнаруживают свою неизгладимость, - в бессознательном «ничто не кончается, ничто не проходит, ничто не забывается». Любое восприятие находится в каком-то отношении к воспринятому ранее. И тогда оно постфактум может явиться спусковым крючком, обнажающим не/возможность перевода из одной системы записи в другую, из одной сексуальной эпохи в другую. И дело отнюдь не в переживании заново в аффективном плане, в катарсическом отреагировании аффекта, не в задаче вспомнить, пережить, а в историзации собственного прошлого. Историзации в переписывании, переводе знаков из одной системы в другую. Знака, который существует так, как «если бы его никогда не было», как если бы он «никогда не воспринимался, чей смысл никогда не переживался в настоящем, то есть в сознании» (19:272). Перезапись в символическом приводит к уничтожению следа. В этом смысле, всякая «удавшаяся символическая интеграция привносит своего рода нормальное забвение» (7:254). Если субъекту удается забвение целого мира теней, собственных останков субъективации и «и полностью им принимается, оно не влачит за собой никакого груза» (7:262). Но вписанное вне доступных глубин памяти, то, до чего нельзя добраться воспоминаниями, может настойчиво возвращаться, обнажая и демонстрируя след неназванного. В этом смысле аффект и предстает грузом. Грузом, свидетельствующем о невозможности забвения. Следы в основаниях субъективации обнаруживаются ретроактивно и проявляются как полнота присутствия, как аффект. Аффект предстает как знак предела, границы в не/возможности вписывания в символическое . Аффект проявляется как эффект перезаписи, как обнаруживаемая ее не/возможность…
Итак, аффект предстает как эффект возвращения преданного забвению, того, что пребывало сокрытым, сокровенным, того, что обнаруживается у оснований символического построения. Это возвращение спровоцированно будущим в бесконечно плетущемся полотне судьбы желания из различимых знаков. Это - универсальный механизм, сопутствующий проявлению любого аффекта(!). Механизм – в повторении (!). Именно на этом регистре настаивает Фрейд при разработке теории аффекта.