«Цвет граната». Именно с этого фильма все и началось. Нет, конечно, я любила кино Линча («Голова-ластик» остается моим любимым фильмом), но больше я не знала вообще никого.
Клиническая смерть длится пять минут, после чего мозг умирает. Моя клиническая смерть продлилась тридцать лет. И тут я встретила Параджанова. Это был удар током, разряд (да, клише, как говорится, но что вы мне сделаете). Я сейчас не преувеличиваю значимость этого события, так оно и было.
Я как маньяк начала поглощать фильм за фильмом 20-го века. Читала книги об истории кино и начала смотреть фильмы по четкой системе, а не беспорядочно. Мне нравится прослеживать изменения, которые происходили в технологиях и драматургии при смене эпох и течений в кино. День за днём я все больше влюблялась в киноискусство.
Потом я прошла конкурс в ридинг-группу по книге Пола Шредера «Трансцендентальный стиль в кино: Одзу, Брессон, Дрейер». Так я поняла что есть нечто интереснее, чем смотреть кино — изучать его теорию. Мне интереснее деконструировать не сам фильм, а понять его место в культуре современной ему эпохи.
Чаще всего я заканчиваю фильм в полном непонимании, что произошло. Мне вот нравится Брюно Дюмон, но я боюсь однажды понять фильм «Вне Сатаны» (2011). Недавно я вышла из кинотеатра, посмотрев «Затмение» (1962) Микеланджело Антонини, с дырой в груди, но так и не смогла вербализовать, что происходило на экране. Однако мне и так понятно, что происходит с героиней Моники Витти и со всем средним классом в Италии 1960-х.
Итак, я совершенно искренне считала, что кино — это позорные франшизы и глупые кино-аттракционы, где столько компьютерной графики, что возникает вопрос: имеют ли они вообще право называться кино?
Я думала, что кино ДЛЯ МЕНЯ не существует. В смысле вот есть «Мстители», а есть Тарковский. И существуют они как вещь в себе, никак на меня не влияя. И вокруг этих фильмов для меня места нет (ну кроме Черного вигвама, разумеется). А в итоге оказалось, что кино, культура и философия взаимно влияют друг на друга, формируя ценности своей эпохи. И теперь я уже не могу вынырнуть из этого нового мира.
Клиническая смерть длится пять минут, после чего мозг умирает. Моя клиническая смерть продлилась тридцать лет. И тут я встретила Параджанова. Это был удар током, разряд (да, клише, как говорится, но что вы мне сделаете). Я сейчас не преувеличиваю значимость этого события, так оно и было.
Я как маньяк начала поглощать фильм за фильмом 20-го века. Читала книги об истории кино и начала смотреть фильмы по четкой системе, а не беспорядочно. Мне нравится прослеживать изменения, которые происходили в технологиях и драматургии при смене эпох и течений в кино. День за днём я все больше влюблялась в киноискусство.
Потом я прошла конкурс в ридинг-группу по книге Пола Шредера «Трансцендентальный стиль в кино: Одзу, Брессон, Дрейер». Так я поняла что есть нечто интереснее, чем смотреть кино — изучать его теорию. Мне интереснее деконструировать не сам фильм, а понять его место в культуре современной ему эпохи.
Чаще всего я заканчиваю фильм в полном непонимании, что произошло. Мне вот нравится Брюно Дюмон, но я боюсь однажды понять фильм «Вне Сатаны» (2011). Недавно я вышла из кинотеатра, посмотрев «Затмение» (1962) Микеланджело Антонини, с дырой в груди, но так и не смогла вербализовать, что происходило на экране. Однако мне и так понятно, что происходит с героиней Моники Витти и со всем средним классом в Италии 1960-х.
Итак, я совершенно искренне считала, что кино — это позорные франшизы и глупые кино-аттракционы, где столько компьютерной графики, что возникает вопрос: имеют ли они вообще право называться кино?
Я думала, что кино ДЛЯ МЕНЯ не существует. В смысле вот есть «Мстители», а есть Тарковский. И существуют они как вещь в себе, никак на меня не влияя. И вокруг этих фильмов для меня места нет (ну кроме Черного вигвама, разумеется). А в итоге оказалось, что кино, культура и философия взаимно влияют друг на друга, формируя ценности своей эпохи. И теперь я уже не могу вынырнуть из этого нового мира.