🏴‍☠Хроники Радикального Знания 🏴‍☠

С мертвой куколкой мертвый ребенок
на кровать мою ночью садится.
За окном моим белый осколок
норовит оборваться, разбиться.

«Кто ты, мальчик?» — «Я девочка, дядя.
Погляди, я как куколка стала…»
— Ах, чего тебе, девочка, надо,
своего, что ли, горя мне мало?»

«Где ты был, когда нас убивали?
Самолеты над нами кружились…
— Я писал. И печатал в журнале.
Чтобы люди добрей становились…»

Искривляются синие губки,
и летит в меня мертвая кукла.
Просыпаюсь — обидно и жутко.
За окном моим лунно и тускло.

Нет на свете гуманнее ада,
ничего нет банальней и проще.
Есть места, где от детского сада
пять шагов до кладбищенской рощи.

Так лежи в своей теплой могиле,
без тебя мне находятся судьи…
Боже мой, а меня не убили
на войне вашей, милые люди?

Борис Рыжий, Девочка с куклой, декабрь 1995 г.

#цитата

С Мамлеевым были очень серьезные споры. Каждый раз, когда мы встречались, мы спорили, покрывает ли панлогизм всю реальность или есть «внелогичные» закутки, по поводу которых абсолютной Идее вообще нечего сказать. Пока я защищал позицию панлогизма, у меня было то самое видение Великого Существа, распятого на бесконечной расходящейся паутине миров. И в дальней периферии от Существа всё становится настолько мутным, что не имеет значения, потому что форма исчезает. И вот где-то посередине между распятым Существом и дальней периферией форма ещё сохранялась, но при этом Великое Существо было достаточно далеко, — это давало шанс на зазор, на свободу, на то, чтобы сорваться с того крючка, на котором распято Великое Существо. Великое Существо — это концентрация абсолютной несвободы. Оно само по себе — абсолютная несвобода, и разносит эту несвободу повсюду. 
После этого Гегель отпал как сухая корка с болячки. Здесь не было ничего, касающегося абсолютной Идеи, но она перестала быть актуальной. Это был ещё предгеноновской период. 
Сначала произошло усвоение Генона в «трехмерном» объеме, то есть это не только Генон, но и другие авторы, —тот же Эвола. Это была идея «великого тождества», которая, кстати говоря, сразу вызвала у меня внутреннее напряжение. 
Внутренний поиск шел у меня на самом глубоком уровне — еще до Гегеля или параллельно ему. Это пыталось как бы выразиться в этой «анфиладе», но не выразилось. Была идея трансцендентного, которая оформилась потом уже на уровне понимания Генона, — параллельно. Оформилась идея «Есть то, чего нет». То есть обратная Пармениду. То, что есть, — того нет. А вот чего нет, — то есть. В конечном счете это кристаллизовалась в глубоком убеждении, что ключевым словом ко всему является «утверждение». Это, собственно, было геноновской позицией, но в одном месте он говорит l’affirmation absolue: за пределами утверждения не может быть ничего, кроме ошибки. Есть утверждение и оно есть абсолютно всё. А вне его — только ошибка, которая не существует. И я сказал себе: стоп! Вот эта «ошибка, которая не существует», — она и есть то, что нас интересует. Ошибка, которая не существует, — она и есть единственно подлинная. Но дальше нужно было организовать диалектический гегелевский путь к этой ошибке, а потом — к её преодолению. Что значит «за пределами утверждения есть только ошибка, которая не существует»? Есть отсутствие. Но значит есть утверждение, которое включает в себя абсолютно все (опять возвращаемся к гегелевскому панлогизму), которое вместе с тем оказывается пустой чашей.

Из автобиографической книги «Сады и пустоши», 2021

Многие пытались подступиться к тому, чтобы дать определение мифу. Наиболее удачные попытки были у исследователей, осознававших невозможность объять тему лишь с помощью математической строгости или "физиологической обусловленности" в духе И.М. Дьяконова и его материалистической теории тропов (о ней пишет Максим Сухарев).

При определении мифа А.Ф. Лосев опирался на символ, который в его модели имеет отличие от знака. Для Лосева символ – не метафора или аллегория, он отождествляется с явлением, но оставляет указание на большее – глубокое и мистическое. Миф у Лосева связан с чудесным, по одному из приглянувшихся мне у А.Л. Доброхотова определений являет развернутый в сюжете символ. В книге "Проблемы символа и реалистического искусства" А.Ф. Лосев пишет:

"Символ вещи, хоть и является ее отражением, на самом деле содержит гораздо больше, чем сама вещь в ее непосредственном явлении. Он в скрытой форме содержит в себе все вообще возможные проявления вещи".

В этом понимании символ указывает на нечто, до конца не определенное. Вспоминается, как другой почитатель неоплатонизма и современник Лосева – Е.В. Головин описывал метаморфичность мифа, его изменчивость, флюидность. Миф как сверхреальность находится выше рационального и иррационального. При этом в символе скрыта реальная "энергия сущности" – выражение созерцаемой и именуемой идеи, которая без этого непостижима (схоже с описанием Д. Капуто события, раскрывающегося в имени, и без него являющегося для людей непонятным "шумом"). Абстракции, вероятно, появились вместе с языком – об этом говорят современные нейроантропологи, такие как Т. Дикон. Лосев писал, что отождествлять можно только то, что различно, и некоторым кажется, будто это далеко уходит от древних представлений. Всё выглядит иначе, если вспомнить про свойственный архаичному мышлению холизм. Когда взгляд и мысль исходят из целостности мироздания, то вещи находятся в иных взаимоотношениях, нежели может представить современный человек, скажем, чётко разделяющий на "абстрактное и конкретное". В модели Лосева взаимопроникновение и есть подлинное свойство символа.

Опираясь на язык поэзии, Д. Кэмпбелл, пусть и о метафоре, говорил следующее:

"Метафора – это маска Бога, через которую можно прикоснуться к вечности".