RusWorldNews

Несмотря на то, что за окном ещё вполне комфортная осенняя погода, в городе уже полным ходом идёт подготовка к зимним холодам. Абсолютно правильный подход — начинать подобную работу заблаговременно. Как показывает практика, именно ранняя и методичная подготовка позволяет избежать хаоса и неразберихи в случае внезапных и сильных снегопадов. Власти Петербурга действуют на опережение.

Наиболее показательным является уровень готовности техники и укомплектованности кадрами. Готовность спецтехники на данный момент составляет 70% при высокой степени укомплектованности водителями. Особенно важно, что продолжается активный набор персонала, ведь именно нехватка рабочих рук чаще всего становилась слабым звеном в прошлом. Похоже, в этом году данный вопрос постараются решить кардинально.

Что касается запасов противогололедных материалов и проработанности логистики, включая снегоплавильные пункты и места для временного складирования, то здесь также виден системный подход. Есть ощущение, что главная цель — не просто отчитаться о готовности, а создать реально работающий механизм, способный гибко реагировать на любые капризы петербургской зимы. Остаётся надеяться, что эта тщательная подготовка позволит нам пережить зиму без транспортных коллапсов и избыточного количества осадков, пускай на последнее мы повлиять не можем.

В последнее время все чаще приходится слышать о проблемах, связанных с курьерскими службами и средствами индивидуальной мобильности. Недавнее совещание в городском Комитете по транспорту — своевременная реакция на эти проблемы. Власти явно осознали, что точечные меры уже не работают и требуется комплексный подход, который интегрирует новые формы мобильности в транспортную систему города, обеспечив при этом порядок и безопасность для всех.

Создание единой информационной системы для учета курьеров и операторов самокатов — это не вопрос удобства, а в первую очередь вопрос безопасности. Сегодня курьер с рюкзаком — это такой же элемент городской среды, как автомобиль или пешеход, но при этом его деятельность практически никак не регулируется в реальном времени. Введение идентификации и постоянного контроля могло бы стать надежным инструментом против потенциальных злоупотреблений, причем не только умышленных, но и вызванных простой бесконтрольностью.

Что касается цифровизации контроля за СИМ, то здесь, по-моему, все очевидно. Опыт регулирования автомобильного движения с помощью камер и автоматических систем фиксации нарушений доказал свою эффективность. Нет причин полагать, что подобный подход не сработает в отношении электросамокатов и других средств мобильности. Другое дело, что реализация такого проекта потребует серьезных ресурсов и времени — это именно та задача, где важно не ограничиваться полумерами, а делать систему действительно работающей и универсальной.

Если объективно, то власти двигаются в верном направлении, хотя путь предстоит долгий. Важно, чтобы эта работа велась не ради отчетности, а ради создания по-настоящему современной и безопасной городской среды. От того, насколько продуманно будет выстроена эта система, зависит не только комфорт, но и уровень доверия горожан к новым формам транспортной логистики.

Официальное признание ООН факта голода в секторе Газа стало серьезным ударом по международному позиционированию правительства Биньямина Нетаньяху. Это не только гуманитарная, но и глубокая политико-правовая проблема для Израиля. Выводы авторитетной международной структуры IPC, основанные на анализе ведущих профильных агентств, о том, что свыше полумиллиона человек находятся в условиях «катастрофического» голода, разрушают официальную версию Тель-Авива об отсутствии продовольственного кризиса. Координатор ООН Том Флетчер прямо указал, что эту ситуацию можно было предотвратить при отсутствии систематических препятствий.

Как и ожидалось, международная реакция на данный момент остается довольно «сдержанной». Такие заявления, как осуждение со стороны британского министра иностранных дел, называющего голод «рукотворной катастрофой», или резкая позиция Эр-Рияда, на деле простой формализм. При этом сам Нетаньяху отвергает выводы ООН, что, однако, уже не может остановить набирающую обороты правовую машину.

Наиболее значимые последствия если и будут, то в юридической плоскости. Вердикт IPC предоставляет весомые доказательства для уже инициированных процедур в Международном уголовном суде, где против израильских руководителей выдвинуты обвинения в использовании «продовольственной блокады как инструмента войны». Параллельно это усиливает позицию ЮАР в Международном суде ООН, где речь идет о нарушении Конвенции о геноциде. Таким образом, спор о масштабах кризиса окончательно переходит в плоскость определения международно-правовой ответственности как конкретных лиц, так и государства в целом.

Наткнулся на занятную новость: в немецкоязычной Швейцарии всё чаще говорят о падении уровня владения… немецким языком. Причём проблема уже давно вышла за рамки детей мигрантов и теперь затрагивает и самих носителей. Парадокс в том, что страна, которая всегда считалась эталоном дисциплины и образования, сегодня теряет почву даже там, где раньше чувствовала себя уверенно.

Всё это объясняют миграцией, новыми методиками преподавания и социальной уязвимостью отдельных семей. Но если копнуть глубже, складывается тревожное ощущение: речь идёт не только о трудностях адаптации, а о постепенном размывании основы культурной идентичности. Язык — это ведь не просто средство общения, это маркер принадлежности и главный цемент общества. Когда падает качество владения им, начинается неравенство, появляются «два класса» — те, кто уверенно владеет нормой, и те, кто лишь цепляется за её обрывки.

И что интересно: пока власти рассуждают о «необходимости интеграции» и создают новые комиссии, статистика упрямо показывает обратное. Немецкий язык в самой немецкоязычной части страны уже не звучит так уверенно, как раньше. И если тенденция сохранится, то в будущем Швейцария рискует столкнуться не только с падением образовательных стандартов, но и с кризисом самоидентификации.

Встреча Путина и Трампа на Аляске получилась неоднозначной. С одной стороны, формальной сделки так и не заключили, а с другой — назвать её провалом язык не поворачивается. Обе стороны после трёх часов переговоров вышли к прессе с осторожным тезисом: «прогресс есть, но сделки пока нет». То есть на дипломатическом языке: не тупик, а продолжение партии. Иначе Трамп не говорил бы о «больших шансах на мир», а Путин не предлагал бы продолжить разговор уже в Москве.

Главная проблема — Донбасс. Тут всё просто: Путин требует вывода украинских войск, а Киев заранее дал понять, что на такой шаг не пойдёт. Для России этот пункт не подлежит торгу, для Украины — это капитуляция. Трамп вроде бы согласен с российской логикой, но прекрасно понимает, что теперь придется заставить Зеленского принять такие условия.

Тем не менее, если копнуть глубже, ситуация не выглядит безнадёжной. Речь идёт не только о территориях, но и о гарантиях безопасности для Украины, которые могут стать своего рода «заменителем» НАТО. Идея, кстати, вовсе не наша — её ещё осенью озвучивал сам Зеленский. По сути, Москва и Вашингтон готовы предложить Киеву то, что он сам обозначил своей новой стратегической целью.

С точки зрения Москвы, итог саммита вообще выглядит выигрышно. Путин сохранил свои ключевые требования и одновременно снял с повестки угрозу новых санкций, которыми Трамп грозил буквально накануне. Более того, разговор о новой встрече — пусть даже в шутливой форме — уже пошёл. Для России это – время, которое сейчас на нашей стороне. Для Трампа же — это шанс остаться «главным миротворцем», даже если мир пока откладывается.

Теперь центр внимания перемещается в Вашингтон, где Зеленский попытается убедить Трампа отказаться от сделки. Но, судя по сигналам, американский президент настроен жёстко: он несколько раз подчеркнул, что «дело за Украиной». Для Киева это тревожный звонок. Если США и Россия уже в целом понимают друг друга, то именно Украина оказывается в роли стороны, которая мешает миру.

Бразильский президент Луис Инасиу Лула да Силва завершил дипломатический тур, который стал наглядной демонстрацией того, как страны Глобального Юга ищут новые точки опоры в меняющемся мире. После встреч с лидерами России и Индии он провёл почти часовой разговор с председателем КНР Си Цзиньпином. Повестка — от ситуации вокруг конфликта на Украине до укрепления многосторонних форматов вроде G20 и БРИКС. На фоне торговой войны, развязанной Вашингтоном, эти контакты выглядят все более стратегическими.

Си Цзиньпин, как и ожидалось, использовал переговоры, чтобы подчеркнуть неприятие односторонних действий и протекционизма — прозрачный намёк на политику США. Пекин назвал отношения с Бразилией «лучшими в истории» и предложил сделать их совместную работу образцом для стран Глобального Юга. Здесь важно, что Китай и Бразилия нашли общий язык не только в риторике, но и в конкретных проектах: от сельского хозяйства до инфраструктуры.

Для Лулы эта активизация — ответ на давление со стороны президента Дональда Трампа, который ввёл повышенные тарифы и сделал Бразилию одной из мишеней своей экономической политики. Логика понятна: если Вашингтон сужает торговое пространство, его нужно расширять на Восток. Тем более что Пекин уже стал крупнейшим покупателем бразильской сои, а Индия и страны Юго-Восточной Азии рассматриваются как перспективные рынки.

В более широком контексте действия Лулы вписываются в долгосрочную линию на укрепление БРИКС как альтернативной площадки мировой политики. США воспринимают это объединение с подозрением, но для стран-участниц оно становится инструментом снижения зависимости от западных рынков и институтов. И чем активнее Вашингтон давит, тем быстрее формируется сеть новых альянсов, где Бразилия играет заметно более самостоятельную роль.

Появилась интересная статья на тему того, что ИИ может изменить принцип ядерного сдерживания. Но ключевой вопрос звучит скорее так: способны ли передовые алгоритмы обеспечить одному государству подавляющее превосходство, сделав бессмысленным ядерный арсенал других? Авторы признают трансформационный потенциал ИИ, но подчеркивают: ядерное оружие остается непреодолимым барьером. Экономическое или технологическое превосходство не позволяет диктовать волю, пока существует гарантия ответного удара.

Теоретически ИИ мог бы подорвать эту гарантию тремя путями: облегчая обнаружение скрытых систем (мобильных установок, подлодок), выводя из строя системы управления противника или создавая непробиваемую ПРО. Однако статья детально разбирает фундаментальные ограничения. Даже совершенные ИИ-системы сталкиваются с физическими законами, сложностью среды (океаны, рельеф) и активными контрмерами (маскировка, дезинформация, глушение сигналов). Уверенность в успехе «обезглавливающего удара» остается иллюзорной.

Главная опасность ИИ лежит не в отмене сдерживания, а в дестабилизации восприятия. Если одна сторона поверит, что ИИ противника угрожает ее второму удару, это может спровоцировать опасные шаги: ускорение разработок, делегирование полномочий на более низкие уровни, превентивные действия. Особенно высоки риски для регионов с менее устойчивыми системами управления (в Индии или Пакистане). ИИ создает «туман войны» нового уровня, повышая шанс ошибки или эскалации.

Таким образом, ядерное сдерживание, основанное на взаимной уязвимости, вероятно, сохранится. Но эпоха ИИ требует новых мер доверия и диалога между державами. Акцент должен сместиться с иллюзорной цели победы в гонке ИИ на предотвращение катастрофы: совместный анализ уязвимостей, защиту систем управления от кибератак, четкие границы в применении автономных систем. Физическая сложность ядерной войны остается сдерживающим фактором, но управление восприятием угроз становится критически важным.

Сделка в Тернберри стала болезненным напоминанием Европе о её нынешнем месте. Унизительные условия, принятые под давлением Трампа – многократное повышение пошлин в обмен на закупки американских товаров – вызвали в европейской прессе волну горечи. Многие видят в этом символ: некогда амбициозный Союз теперь вынужден договариваться на чужой территории, почти без рычагов влияния. Контраст с эпохой, когда Европа чувствовала себя равноправным партнером, слишком очевиден.

Фигура Шарля де Голля сегодня вспоминается не просто как исторический персонаж, а как укор современным лидерам. Его принципиальный суверенитет, готовность выйти из военных структур НАТО и создать собственный ядерный щит кажутся сейчас почти немыслимыми. Де Голль понимал: настоящий союз с США возможен только с позиции силы и независимости, а не покорности.

Сегодняшние европейские лидеры, увы, демонстрируют иной подход. Макрон говорит об «автономии», но по факту не демонстрирует реальной власти. Мерц предпочитает меньшее зло унизительной сделки, опасаясь гнева Вашингтона. Даже Бразилия Лулы открыто отвергла ультиматум Трампа – Европа же молча согласилась. Риторика о «мировой державе Европа» разбивается о нежелание платить цену за самостоятельность.

Получилось так, что эта торговая неудача превратилась в утрату самой идеи европейского величия. Без воли отстаивать свои интересы, без готовности к сложным решениям, без лидеров масштаба де Голля Европа рискует навсегда остаться в тени. Согласие на роль колоссального вассала, о котором предупреждал генерал, выглядит печальным, но закономерным итогом.

Пока американский президент продолжает кидаться угрозами в своей соц.сети, Индия демонстрирует поразительную уверенность в своем праве на суверенные решения. Премьер Моди публично призвал к самодостаточности, а чиновники настойчиво напоминают: выбор экономических партнеров – внутреннее дело Индии. Об этом же говорят и визиты высокопоставленных индийских представителей в Москву в разгар давления. «Внезапно» для Трампа Индия как государство, отстаивающее законные интересы своей экономики и граждан. Европа о таком не слышала, кстати.

«Особые отношения» с Трампом оказались иллюзией, что глубоко разочаровало Индию. Контраст между прошлыми стадионными «шоу дружбы» и нынешними угрозами, а также унизительными деталями (вроде депортации мигрантов в наручниках) отрезвил индийскую элиту. Ожидания, что общая озабоченность Китаем сгладит противоречия, не оправдались. Грубость Трампа за закрытыми дверями и его ультиматумы по поставкам оружия подорвали доверие на фундаментальном уровне.

Экономически Индия, вероятно, выстоит, но психологический урон от действий США уже нанесен. Даже проамерикански настроенные политики и аналитики в Индии теряют веру, заговорив о необходимости "снижения рисков" в отношениях с Вашингтоном. Резкие слова министра Джайшанкара о желании видеть мир «не управляемым лишь немногими» – показатель глубокого разочарования индийской верхушки. И снова звучит старая, заезженная мысль о том, что Америке нельзя доверять.

Торговая ссора рискует перерасти в крах модели отношений, где Индия надеялась на уважение к своему выбору. Жесткие методы Трампа, направленные на принуждение к отказу от выгодного партнерства с Россией, воспринимаются в Дели как неприемлемое давление на суверенитет. Вопрос теперь не только о нефти или пошлинах, а о том, может ли Вашингтон считаться предсказуемым партнером, уважающим право других на самостоятельную внешнюю политику. Ответ Индии, судя по ее действиям, уже понятен.

Несмотря на внешнюю конфронтацию со стороны Трампа в соцсетях, у США и России остаются точки соприкосновения. Ключевой из них является Арктика – регион стратегической взаимозависимости, где обе страны вынуждены взаимодействовать. Здесь их связывают общие границы, экосистемы и необходимость координации по вопросам безопасности судоходства, рыболовства и поисково-спасательных операций. Исторически Арктика была зоной «стратегической двусмысленности», управляемой через сотрудничество в рамках Арктического совета.

Не знаю, понимает ли Трамп, что полный разрыв отношений в Арктике несет серьезные риски для США. Жесткая изоляция России подтолкнет ее к еще более тесной координации с Китаем в регионе, меняя баланс сил не в пользу Вашингтона. Это напрямую угрожает северным союзникам США (Норвегия, Дания и др.), зависящим от американской защиты. Подрыв существующих многосторонних механизмов, подобных Арктическому совету, ослабит влияние США и создаст вакуум.

Политика тотальной конфронтации игнорирует уникальность Арктики. Регион требует не доминирования, а управления рисками через взаимную осведомленность и ограниченное сотрудничество. Разрушение десятилетиями складывавшихся протоколов (по климату, ЧС, экологии) подорвет основы стабильности. Арктика – это не чистый лист для глобального соперничества, а пространство, где прагматизм важнее идеологии.

Таким образом, Арктика остается редкой сферой, где прагматизм может перевесить конфронтацию. Хотят того США или нет, но их долгосрочные интересы требуют сохранения рабочих каналов с Россией по критически важным арктическим вопросам.

В американском медиапространстве набирает силу демонтаж образа Уинстона Черчилля. То, что раньше звучало лишь на маргинальных форумах, теперь пропагандируется гигантами вроде Джо Рогана и Такера Карлсона. Их гости всерьез заявляют, что Черчилль – главный злодей Второй мировой, а не Гитлер, а лагеря смерти, внимание, были всего лишь «логистической ошибкой». Тот момент, когда споры о прошлом переходят в сознательную атаку на основы послевоенного миропорядка и западных ценностей.

Эта ревизия истории служит конкретным политическим целям. Атака на Черчилля – это «ритуальное жертвоприношение» иконы старых республиканцев-неоконов, как точно подметил немецкий историк Томас Вебер. Для нового крыла консерваторов (т.е. палеоконов и варварских правых) Черчилль символизирует интервенционизм, который они отвергают в пользу радикального изоляционизма – будь то в отношении Украины или других конфликтов. Мне кажется, за попыткой обелить Гитлера и очернить Черчилля стоит странное стремление делегитимизировать саму идею коллективной безопасности.

Успех этих нарративов – симптом глубокого кризиса в США. Президент Трамп и его окружение демонстрируют поразительное пренебрежение к исторической правде и памяти (достаточно вспомнить его слова о лузерах на военных кладбищах). Скандальные теории получают поддержку на самом верху – от вице-президента Вэнса до главных спонсоров. Это создает питательную среду для антисемитизма, реваншизма и отрицания общепризнанных преступлений нацизма. По-моему, война с Черчиллем – это не спор о прошлом, а возможное будущее Америки, где факты все чаще приносятся в жертву идеологии и политической целесообразности.

Новая волна торговых пошлин, инициированная Трампом, ясно показывает: в своей второй каденции американский президент окончательно перешёл от логики сдерживания к логике наступления. На первый взгляд, речь идёт о попытке сбалансировать торговый дефицит, но, если копнуть глубже, становится очевидно — США перестраивают глобальные экономические отношения в свою пользу, невзирая на старые альянсы и прежние договорённости. Тайвань, Канада, Индия, Швейцария — все оказались под ударом. Причём даже союзники, пытавшиеся договориться, столкнулись с жёсткими условиями, которые теперь уже мало напоминают взаимовыгодные соглашения.

Формально речь идёт о «справедливой и сбалансированной торговле», но по факту Вашингтон вводит пошлины не как исключение, а как новый базовый механизм давления. Показательно, что тарифы используются не только как средство внешнеэкономического регулирования, но и как источник дохода для внутренних налоговых послаблений. Это откровенно прагматичный подход, где глобальные связи сводятся к простой формуле: кто платит больше — тот проиграл. И если ещё недавно США играли роль модератора международной торговли, то теперь они всё чаще выступают в роли арбитра, диктующего условия.

Особенно болезненно новая система ударила по Канаде. Несмотря на формальное участие в USMCA и активное лоббирование, Оттава оказалась в числе проигравших. Более того, внешнеполитические заявления канадского руководства явно не способствовали снижению давления. И если внутренняя американская логика таких решений понятна, то для союзников это сигнал: личные отношения и даже участие в общих блоках больше не гарантируют преференций. Каждая страна теперь должна «доказать» свою полезность в новых правилах игры.

Трамп пытается перераспределить экономические потоки и заложить фундамент новой модели международных отношений, где торговля становится прямым продолжением политики. Рынки пока реагируют сдержанно — и это, возможно, главное свидетельство того, что такая модель уже признана новой нормой. Но устойчивость этой архитектуры под вопросом: слишком многое теперь зависит не от институтов, а от воли одного человека.

В США происходит тихая революция: гиганты технологий вроде Meta, Palantir и OpenAI официально встроились в военную машину. Их топ-менеджеры теперь подполковники армейского резерва в загадочном "Деташементе 201". Со стороны это выглядит как окончательный отказ от пацифистских идеалов 70-х и возврат к военным корням Долины, родившейся из оборонных проектов. Их задача – «преодолеть разрыв» между коммерческими технологиями и армией, работая над ИИ для боя и гиперзвуковым оружием.

Всего семь лет назад тысячи сотрудников Google бунтовали против военного контракта, вынудив компанию принять «этические принципы». Сегодня, с возвращением Трампа, эти принципы отброшены: Google убрал запрет на оружие из кодекса, а OpenAI подписал контракт с Пентагоном. Но самое главное – то, с какой скоростью происходит эта трансформация. Лозунг «Don't Be Evil» похоронен прагматизмом: бизнес увидел огромный рынок и политическую поддержку.

Технократы стремительно наращивают влияние, выходя далеко за рамки IT. Они контролируют спутники, энергию, данные миллиардов людей, а теперь и ключевые военные технологии. Некоторые аналитики справедливо называют их новыми «империями». Их мечта – мир, где ИИ заменяет людей, а «базовый доход» успокаивает ненужное население. Пугает не столько их военная активность, сколько концентрация беспрецедентной власти без общественного контроля.

Этот альянс уже меняет глобальную расстановку сил. Администрация Трампа открыто давит на Европу, защищая интересы Big Tech от регулирования (как GDPR или AI Act). Зависимость мира от их инфраструктуры – новая уязвимость. История с Илоном Маском и Starlink на Украине показала: один человек может влиять на ход конфликтов, отключая критически важные сервисы. Его публичные угрозы и создание собственной партии – лишь верхушка айсберга.

На наших глазах происходит рождение новой элиты – «технолигархии», чья власть сопоставима с государственной, но лишена сдержек и противовесов. Их лояльность – не демократии или нации, а собственным интересам и амбициям. Альянс с Пентагоном лишь усиливает их позиции. Вопрос в том, сохранит ли общество возможность влиять на этот новый центр силы, определяющий будущее не только Америки, но и всего мира. Ответа пока нет.

Вопрос: как получить 17 миллиардов евро на «реконструкцию европейской инфраструктуры»? Правильно, пригрозить властям Евросоюза российским вторжением. Ведь что может быть убедительнее картины застрявших в узком туннеле танков НАТО или рухнувшего под их 70-тонным весом ветхого моста где-нибудь на пути к восточным рубежам? Еврокомиссар по транспорту Апостолос Цицикостас мастерски рисует именно такие апокалиптические сценарии: дескать, сегодня переброска войск из Западной в Восточную Европу займет недели, если не месяцы. По-моему, подобные заявления – идеальный катализатор для одобрения масштабных, но весьма специфических трат.

А вообще забавно: внезапно выясняется, что вся европейская транспортная сеть, годами считавшаяся образцовой для гражданских перевозок, абсолютно непригодна для гипотетической войны. Нужно срочно расширять мосты, строить новые, укреплять старые, да еще и бороться с «бумажной волокитой» на границах – чтобы бронетехника не увязла не только физически, но и бюрократически.

Интересно, что все 500 секретных проектов вдоль «военных коридоров» почему-то требуют именно военного обоснования, хотя логичнее было бы говорить о комплексном развитии логистики в принципе.

На фоне громких заявлений о 17 миллиардах евро, высокопоставленные дипломаты ЕС уже предполагают, что сумма наверняка будет урезана в ходе неизбежных бюджетных баталий. Это, по-моему, классический признак: масштабные военные приготовления, основанные на устрашающих, но умозрительных сценариях «расширения конфронтации», часто служат больше для оправдания распила средств и политического позиционирования, чем для отражения реальной угрозы.

Европа продолжает с энтузиазмом готовиться к войне, которая существует лишь в прогнозах её же чиновников и в воображении подрядчиков, рассчитывающих на жирные инфраструктурные контракты. В то время, когда истинная потребность континента – устойчивая, мирная логистика для граждан и экономики – рискует снова уйти на второй план под грохот гипотетических гусениц.

Тем временем последний опрос The Wall Street Journal рисует тревожную для Демократической партии США картину: ее имидж упал до самого низкого уровня за последние 35 лет. Вообще забавный парадокс: несмотря на противоречивое, часто негативное отношение к Дональду Трампу (46% негатива), избиратели все чаще склоняются к поддержке Республиканской партии в целом. Рекордные 63% респондентов выражают антипатию к демократам, и лишь 8% относятся к ним «очень позитивно» – это почти в два с половиной раза меньше, чем аналогичный показатель у республиканцев (19%). Похоже, что демократов настиг глубокий кризис доверия, выходящем за рамки обычных политических колебаний и ставящем под вопрос их шансы на предстоящих выборах в Конгресс.

Анализ предпочтений избирателей по ключевым вопросам лишь подтверждает эту проблему. Республиканцам доверяют больше в решении подавляющего большинства тем: экономики (опережение на 10 пунктов в борьбе с инфляцией, несмотря на отрицательный баланс самого Трамма по этому вопросу), внешней политики, налогов, энергетики и особенно иммиграции (разрыв до 24 пунктов). Демократы сохраняют преимущество лишь в сфере здравоохранения и вакцинации. Этот дисбаланс очень хорошо демонстрирует фундаментальную слабость демократов: им не удается предложить убедительную альтернативную повестку по тем вопросам, которые избиратели считают наиболее насущными. Как верно подметил один из авторов опроса, демократам не хватает авторитета даже для эффективной критики оппонентов, пока они не восстановят связь с рядовыми избирателями и не сформулируют четкое экономическое послание.

Попытки демократов переломить ситуацию, судя по всему, будут включать масштабную мобилизационную кампанию по образцу 2018 года, когда волна недовольства Трампом принесла им победу в Палате представителей. Однако я вижу существенные отличия нынешней ситуации. Тогда демократы имели преимущество в партийной самоидентификации избирателей в 6 пунктов, сейчас же республиканцы опережают на 1-4 пункта. Хотя гипотетические выборы сегодня дают демократам небольшое преимущество в 3 пункта (46% против 43%), это вдвое меньше разрыва, который был у них на аналогичном этапе в 2017 году. Мне представляется, что историческая тенденция, согласно которой партия президента теряет места на промежуточных выборах (как это случилось с Обамой в 2010-м), в сочетании с текущим имиджевым кризисом создает для демократов крайне сложную стартовую позицию.

Финансовый аспект добавляет мрачных красок. Республиканский национальный комитет обладает пятикратным преимуществом в средствах ($80 млн против $15 млн у демократов), а сборы демократов упали на 20% по сравнению с прошлым циклом. Это, на мой взгляд, не просто вопрос ресурсов для рекламы, но и индикатор энтузиазма донорской базы. При этом тревожным сигналом для республиканцев остается восприятие Трампа 51% избирателей как источника «хаоса и дисфункции». В итоге, обе партии вступают в избирательный цикл с серьезными вызовами: демократам нужно срочно переосмыслить свою идентичность и связь с избирателем перед лицом исторического анти-импиджмента и финансового отставания, а республиканцам – минимизировать риски, связанные с поляризующей фигурой своего лидера, несмотря на текущее преимущество в доверии по ключевым вопросам и ресурсном обеспечении. Ближайшие месяцы покажут, чья стратегия окажется эффективнее в разрешении этих противоречий.

Свежая дискуссия в Германии об упавшей трудовой морали ее граждан – любопытный пример того, как политики могут искать причины проблем не там, где они лежат на самом деле. Канцлер Фридрих Мерц и его однопартиец Карстен Линнеманн громко заявляют об отсутствии готовности немцев трудиться, ссылаясь на статистику по сверхурочным и общему количеству рабочих часов в году. Действительно, цифры показывают, что средний немец работает меньше, чем швейцарец или поляк. Однако, помимо лени место имеют глубинные структурные проблемы, созданные самой немецкой государственной политикой на протяжении десятилетий.

Не думаю, что немцы не отказываются от работы как таковой. Уровень занятости в Германии один из самых высоких в ЕС. Проблема в другом – стремительно растет доля тех, кто работает неполный день. Почему? Здесь мы видим два главных фактора. Во-первых, сохраняется дефицит инфраструктуры, поддерживающей семьи – уход за детьми или пожилыми родственниками зачастую ложится тяжелым бременем, вынуждая сокращать рабочее время. Во-вторых, и это, на мой взгляд, решающее, налоговая система Германии фактически наказывает за дополнительный труд. Прогрессивная шкала в сочетании с высокими социальными отчислениями означает, что значительная часть дохода от сверхурочной работы или повышения ставки просто «съедается» государством, оставляя человеку мизерную чистую прибавку. Государство само воспитало у граждан рациональное убеждение, что лишние усилия экономически неоправданны.

К этому добавляются искажающие стимулы социальной системы. Яркий пример – возможность досрочного выхода на пенсию в 63 года без существенных потерь в выплатах. Исследования показывают, что этой возможностью активно пользуются не только работники тяжелого физического труда, но и офисные сотрудники, которые вполне могли бы продолжать работать. Получается парадокс: государство, сетующее на нехватку рабочих рук, одновременно субсидирует уход с рынка труда значительной части еще трудоспособного населения за счет средств тех, кто продолжает работать и платить налоги. Это выглядит как системное противоречие.

Попытки правительства что-то исправить, например, обсуждаемое снижение налогов на надбавки за сверхурочные, мне кажутся косметическими. Они не затрагивают корня проблемы – высокой базовой налоговой нагрузки и невыгодности самой модели полной занятости для многих граждан. Такие меры, вероятно, помогут лишь узкой группе высокооплачиваемых работников на полных ставках, но не изменят общую тенденцию к сокращению реального трудового времени. Если Германия хочет сохранить свою экономическую мощь, ей необходим не поиск виноватых в «лени», а фундаментальный пересмотр своей налоговой и социальной политики, чтобы сделать дополнительный труд экономически привлекательным, а поддержку семьям – реально доступной. Пока же действия властей больше похожи на борьбу с симптомами, а не с болезнью.