Отец Александр Мень сравнил послания апостолов с уютной долиной, а четыре евангелия — с горой. Чтение посланий — милое дело, а чтение евангелий — подъем к небу, к Богу, на Синай.

А может, наоборот? Послания — это очень мачисткое бегство от Бога в богословие, в заумь, это склоки в альпинистском лагере, это вечная необходимость зависеть от напарника, это кислородное голодание и вечно теплый скверный чай — на Эльбрусе вода закипает при 80 градусах.

Евангелия, формально, по композиции, придуманной кем-то одним из этих четырех авторов — то ли Марком, то ли Иоанном, неважно, перед нами четыре вариации одного текста — евангелия формально это еще одна жизнь очередного Моисея, но реально, по сути, Иисус забегает на очередной пригорок только, чтобы сбежать вниз, увлекая за собой тех, кто собрался пожить в сияющем городе-на-горе. То-то у Луки нагорная проповедь произносится под горой, а у Иоанна от гор осталась только убогая кочка Голгофы у автостанции.

Да, в биографии и речах Иисуса много традиционной риторики про дорогу, дерек, дао. Широк дао, ведущий к погибели... Альпинистская, автостопная риторика. Мужская донельзя. К счастью, в евангелии не меньше, а то и больше про дом, бет, прямо начиная с родов в Хлебодомске до «се, оставляется бет ваш пуст». Путь — не на Синай, подымай ниже — в Дом Отца. Только мужчина может мечтать о пире, где стол на всю планету. А если дождь? А ветер? А где продукты держать? Нет уж, путь — это всегда путь в дом. Более того, как линия состоит из точек, так путь состоит из множества домов. В этом смысле мужская романтика пути и бездомности глубоко вторична по отношению к романтике дома. Голгофа великое дело, но Голгофа вторична к воскресению, романтика вторична, любовь первична, и Синай всего лишь закладной камень в Доме Божием.