СлаVa Ухани Z 🇷🇺

(продолжение предыдущего поста)
Рис пишет, что за маской декларируемой «патриархальности» в нашем обществе царит настоящий «матриархат» - просто потому, что всё держится на женщинах. Любое другое общество давно бы рассыпалось при таком низком качестве наших мужчин, и потому женщины – настоящая опора государственности и цивилизации. Точнее, Рис называет наше общество «матернализм».

Рис приводит множество диалогов женщин и все они вертятся вокруг беспомощности, инфантильности, неприспособленности к жизни мужей этих женщин. Они не могут зарабатывать, сидят на диване в ожидании домашней заботы женщин и могут умереть от голода при полном холодильнике. Некоторых мужчин обсуживают, когда есть такая возможность, даже две женщины – мама и жена (Рис приводит пример, как такого мужчину кормит и обстирывает мама, живущая в том же подъезде дома, остальную работу по обслуге делает жена).

Но справедливости ради Рис приводит и объяснение российских женщин, откуда взялась такая беспомощность российских мужчин:
«То, что рассказала другая моя знакомая, Наталья, больше походило на жалобу, хотя и было помещено в исторический контекст:

«Здесь надо знать историю. Нынешнее взрослое поколение, моё поколение, вырастили женщины, которые пережили войну и потеряли своих мужей. Для них мужчины — совершенно бесценные существа, своих сыновей они воспитывали как маленьких божков, отдавали им всё, баловали их ужасно, счастливые самим их присутствием на этой земле. Сейчас эти сыновья стали мужьями, и они хотят, чтобы жены относились к ним так же, как к ним относились их матери.

Мой муж уходит на работу очень рано, а я работаю допоздна, но он требует, чтобы я вставала в шесть утра и готовила ему кофе. Если я этого не делаю - например, просплю, - он обижается, не разговаривает со мной, дуется целый день. Мы это обсуждали тысячу раз, я говорила, что это трудно и не нужно. Предлагала всё готовить заранее с вечера, чтобы утром он только разогревал свой завтрак. Но он и слушать меня не хочет».

Социолог Таня дала несколько иное историческое объяснение таким взаимоотношениям: «…Особенно ненормальны у нас мужчины, они совершенно исковерканы системой. В конце концов, у женщины есть своя домашняя жизнь, женщина может найти себя в заботе о доме, семье, муже. Мужчины же лишены этого; зарабатывать для семьи, как в любом нормальном обществе, они тоже не могут, потому что система не позволяет им по-настоящему добиться чего-либо. И они становятся просто жалкими существами. Муж чины чувствуют себя прирученными животными, домашними питомцами. Им в жизни нужен драматизм, и некоторые находят его, тираня свои семьи. Это единственная доступная им власть».

Все эти истории отражали и воспроизводили структуру отношений между супругами, которую определяли не столько патриархические или матриархические принципы, сколько то, что можно назвать «материализмом». Обнажая внутрисемейные отношения, эти дискурсивные миниатюры переворачивали партриархичность с ног на голову: патриарх оказывался всего лишь избалованным ребёнком (хотя и способным отравить существование окружающим), чья жизнь вращается вокруг отвечающей за всё и вся, управляющей всем и вся, всю себя отдающей семье матери».

Продолжая читать книгу американского социального антрополога Нэнси Рис, которая прожила в СССР и России в 1985-1995 годах, анализируя наше общество – «Русские разговоры».

В предыдущий раз я давал отрывок из книги, который показывал, что низовая власть в стране принадлежит женщинам, особенно пожилым. Рис также замечала, что фактически женщины у нас выполняют полицейские функции в отношении мужчин, удерживая тех от впадения в перманентный алкоголизм, хулиганство, невежество и личную антисанитарию (например, женщины заставляют мужчин мыться и стричь ногти). Тогда же я отметил, что давно не видел такой мизандрии (ненависти к мужчинам), как этой американской учёной.

Здесь она продолжает описывать низовую власть женщин, особенно пожилых, уже в отношении социума в целом:
«Часто женские упрёки, порицания и наставления бывают построены так, что в них содержатся указания на определённые поведенческие нормы (а следовательно, и на желательность их выполнения). О «неправильно» ведущем себя человеке говорят: «некультурный», «невоспитанный», «невыдержанный». Одна женщина именно так отчитывала свою маленькую внучку за то, что та не поблагодарила меня за сделанный фотоснимок: «Кто у нас такой невоспитанный?»

В общественных местах брань, невежливость (вроде нежелания уступить в метро место пожилому человеку или громкие разговоры), вызывающие позы, отклонения от гендерных норм (например, курение женщины на улице) становились для некоторых женщин поводом для открытого осуждения нарушителей. Сотни мелочей могли вызвать поток вышеуказанных эпитетов из уст незнакомцев, и почти всегда — пожилых женщин. В ситуации же, когда кто-то лез без очереди, или в других столь же серьёзных случаях толпа могла буквально взорваться бранью, в которой опять же первую скрипку играли пожилые женщины; иной раз в этом жанре создавались настоящие шедевры.

Дома, за закрытыми дверями, поучения и выговоры делались также женщинами, облечёнными, надо понимать, обязанностью определять и поддерживать рамки правильного, нормального поведения. Ещё одну особенность женских «распеканий» и жалоб я видела в том, что они часто вращались вокруг некоего идеального социального порядка и что женщины как будто бы чувствовали себя обязанными «приглядывать» за всем обществом в целом. В женском дискурсе часто проглядывала икона общественного «порядка», который охватывал всё — от чистоты в доме до повсеместно превозносимых (хотя и абстрактных) «духовных ценностей».

Эти принадлежавшие женщинам «нормативные» жанры реализовывались на полурелигиозном языке, но при этом тесно смыкались с официальной советской пропагандой нравственности и благовоспитанности (по тону и языку тоже почти религиозной). Жанры «плохого» поведения и соответствующих разговоров (маркированные как мужские) противополагались маркированным женским жанрам поддержания порядка и нравственности».