сообщница.

Вниз по лестнице. Второй пролёт:
Я несусь, и мне — лет десять,
Мама звонко есть зовёт.
«А потом — бельё развесить».
И в парадной пахнет домом,
Краской, почками, свободой,
Чем-то нежным, незнакомым,
Занесённым непогодой,
Я опять на той ступеньке,
За которой — тишина.
Подорожник на коленке.
«Только чур не допоздна»

— к слову «лестница».
#моистихи@soobshnitsa

Вышел во двор. Во дворе-катакомбе
Взрывом снесло карусель и качели.
Чья-то война. Чья-то смерть. Чьи-то бомбы.
— Мы перекрасить скамью не успели…

Выбило стёкла в машине соседа:
— Там же ещё миллион за кредит!
— Ну, ничего. Скоро будет победа.
Тополь упал, рикошетом разбит.

— тоже со словами упражняюсь.
#моистихи@soobshnitsa

Крапивный суп. Компот с кизилом.
У бабушки дрожит рука.
Над чаем сладким, неостылым
Летает в воздухе мука.


— развлекаемся со словами в мастерской
#моистихи@soobshnitsa

Несёт ли художник ответственность за то, что создаёт? Автор мёртв или всё-таки жив?

Один из неразрешимых споров в литературе и искусстве вообще. В одном своём популярном эссе французский философ Ролан Барт говорит о том, что голос автора существует отдельно от него — «для автора наступает смерть, и здесь-то начинается письмо». И в таком случае попытка рассмотреть любое произведение искусства через призму жизни его создателя — просто пустая трата времени или необходимость утешить себя внесением иллюзорной ясности: автора нашли, тщательно изучили, а значит — объяснили им написанное.

А что делать, если созданное тобой произведение не только вступает в диалог с читателем, зрителем или слушателем, но становится для него триггером? Что, если твое искусство вдохновляет на зло — не являясь злом само по себе, но просто будучи так интерпретированным? Как когда-то запрещённая книжка «Ярость» Стивена Кинга, найденная в рюкзаке школьника-стрелка?

Один из вопросов, которые задаёт книга Кевина Уилсона «Не время паниковать».

Фрэнки и Зеки — шестнадцатилетние подростки. У обоих из семьи ушли отцы, у обоих нет друзей и есть куча свободного времени на летних каникулах в маленьком американском городе Коулфилд. Фрэнки мечтает стать писательницей, Зеки — художником. Она придумывает и записывает на листке две фразы про беглецов, окраины и золотоискателей. Он создаёт рисунок. Вместе друзья развешивают копии постера по всему городу. И сначала даже не представляют, что эти две фразы и рисунок станут бомбой замедленного действия. И что спустя несколько недель о постере будет говорить весь город. И что из-за «паники в Коулфилде» погибнут люди.

И что потом, спустя много лет, повзрослевшей Фрэнки позвонит журналистка. И скажет: я знаю, что это начали вы.

«Это было красиво, а потом другие люди, из внешнего мира, эту красоту испортили».

Несёт ли автор ответственность за искусство? Может ли всего одно событие повлиять на всю нашу жизнь?

Кажется, стоит прочитать.

#книги@soobshnitsa

Я так долго реву. Это такие слёзы, знаете, которые уже не пытаешься останавливать — холодные смешиваются с тёплыми, уже всё лицо мокрое, а остановиться не можешь.

Я стою на месте школы №1 в Беслане. На чёрные от огня пятна на полу физкультурного зала падают солнечные лучи. Кажется, что внизу тоже открыты окна — тени повторяют форму вытянутых рам. На стенах по всему периметру висят фотографии классов, которые не пережили своё первое сентября.

Я достаю телефон и пишу маме:
«Тут есть женщина, ей было шестьдесят три. А рядом четыре ребёнка с такими же фамилиями. Получается, тут погибла вся семья».

Рядом фотография ещё двоих детей. Мальчишки — младший и старший. Оба погибли. Я не хочу думать о том, что чувствовала их мама. Но думаю.

Вдоль трассы мы с подругой доходим до кладбища — ухоженного и тихого. Я иду между могилами и повторяю про себя: несколько дней и целое кладбище. Одно первое сентября и целое кладбище.

У Поляриного в одной книжке есть эссе, где он рассуждает о неудобном прошлом и как вообще литература осмысляет такие трагедии. Как и он, я склонна относить теракты начала столетия в России к «непроработанным культурно». Да и социально то же. Вроде много сказано, но всё ещё не до конца. И рана, кажется, уже не такая свежая, но почему-то ужасно болит и кровоточит — получается, не залечили.

В своём малоизвестном стихотворении про школу в Беслане — я это стихотворение, честно говоря, не очень люблю, но это не так важно — Евгений Евтушенко пишет: «Я не в городе чужом». То есть, это и мой город тоже. Это и моя школа. Это и моя боль.

Мысль, которую когда-то так поэтично записал английский поэт Джон Донн — мы знаем её по заголовку романа Хемингуэя: «Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Я считаю, что каждый живущий в России человек должен прийти на место школы №1 в Беслане. Там очень страшно. Именно поэтому туда нужно прийти.

Потому что это не просто боль чьих-то родителей и друзей, это не боль кого-то чужого, кого-то, кто так далеко, что как будто невидим. Это и моя боль. И ваша боль тоже.

— Нечестно.

Вздрагиваю, почти театрально хватаюсь за сердце. Август сидит рядом: руки сложил на груди, под круглыми диоптриями — сердитые глаза. На коленях раскрыта старая книга с белым парусником на обложке.

— Чего ты?
— Ни строчки обо мне. Ни словечка.
— Ну, просто…
— Да нет, конечно. Зачем! — Август опускает руки и громко захлопывает книгу. — Были дела поважнее. Позволь озвучить список…

Он выдергивает из кармана потертой джинсовки чуть измятую стопку белых листов. С каждым новым пунктом отбрасывает очередной бумажный квадратик в сторону, и тот растерянно кружится, исчезая где-то на земле.

— Работа. Работа. Ещё работа. Работа… книги. Книги. Работа… О, и вот ещё… Работа, — Август бросает в воздух все листочки, и их шуршание замирает в пространстве тихим, виноватым эхом.

— Наверняка ты что-то упустил.
— Хоть бы один закат на крыше… — его лицо вдруг становится по-детски грустным и таким родным, что мне становится больно. — Хоть один.
— Я… в деревне закат видела. Мы там танцевали и пели… И…

Август поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит умоляюще, вот-вот заплачет, и я чувствую себя самой большой на свете предательницей. Протягиваю раскрытую ладонь. Август не сразу вкладывает в неё свою.

— Прости. Так было нужно.
— Знаю, — он пожимает плечами. Поднимает на меня глаза и произносит твёрдо, словно заклинание: — Никогда. Слышишь, никогда не забывай о закатах. Особенно, когда тебе грустно. Обещаешь?

#месяцы@soobshnitsa

«Боль делает человека способным к состраданию»

Иногда хочется про какую-то просто хорошую книжку написать. Которую читала с удовольствием, в которой нашла себя (и не расстроилась). Историю с классными героями и горько-сладким финалом.

Прочитала «Разломы» — городское фэнтези или очень магический реализм: история Винни, который владеет лавкой всякой всячины, а ещё умеет отвечать на сокровенные вопросы. К нему как-то заходит необычный посетитель, и с этого-то всё и начинается.

Нужные книжки всегда попадаются в нужное время: мы с психологом много обсуждали последние полгода тему уязвимости. И я впервые увидела себя здесь со стороны, но не почувствовала неприятной жалости или разочарования. Я увидела, что уязвимость может быть… очень живой и по-красивому настоящей. Такой человечной. Совсем не унизительной.

Как всегда — о хорошем и плохом, о привязанности и страхах. О ценности близости. О втором шансе. О том, что нужно иногда отпустить, чтобы не потерять что-то жутко важное.

А ещё благодаря этой книжке я впервые за двадцать шесть лет влюбилась в американский и английский рок, представляете?

Держите плейлист (parallel universe, santeria, sweet emotion, be set free — любимчики)

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это — родные танки?

Прежде чем я подохну,
как — мне не важно — прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной — без рыданий
просто напишут, по правде:
«Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге».

— Евгений Евтушенко, 1968 г.


в ночь с 20 на 21 августа 1968 года советские танки вошли в Прагу.

18+
⠀
Давно собиралась написать о каждой из этих книг. Волевым усилием закинула ноутбук на колени, чтобы рассказать сразу об обеих — благо, при всей различности, в них много схожего.
⠀
Пожалуй, одна из главных причин читательских разочарований — это финалы. Сложно сказать, что нас расстраивает сильнее: открытые концовки или полное отсутствие «долго и счастливо». В любом случае, обе эти книги кого-нибудь обязательно заденут за живое. Одна из них рассказывает о герое, который так и не справился с травмой, а другая — о герое, который не справляется. Разница колоссальная: у второго ещё есть шанс.
⠀
«Маленькая жизнь» — история нескольких друзей, но в реальном фокусе — только двоих. Один из них — Джуд — пережил в детстве тяжелейшую психологическую травму, которая искалечила его навсегда. И во взрослой жизни его не спасает ни дружба, ни любящая семья, ни классная работа. Это история о том, что человек может не справиться. Не разобраться с прошлым. О том, что есть травмы, которые сильнее нас. Незаживающие переломы.
⠀
«Щегол» — история в диалоге с Диккенсом: взросление Тео, пережившего трагичную смерть мамы во время теракта в музее. Он выносит оттуда не только боль, которая определит всё его будущее, но и картину с маленькой птицей, которая станет и спасением, и одержимостью. Роман с ненадёжным рассказчиком — о том, как плохое может оказаться хорошим. А в основном — о том, как молодой парень справляется с ПТСР. И получается у него это довольно паршиво.
⠀
Многие разочарования — и читательские, и вообще по жизни — случаются из-за ожиданий. Мы ждём, что герой, встретившись с драконом, победит и изменится, а он вместо этого опускает руки, пока его сжирает пламя. Или вроде и пытается увернуться, но на бой не выходит — прячется за валуном и надеется, что пронесёт. И нас это страшно бесит. Потому что, по большей части, мы часто такие же трусишки. И это отражение в зеркале нам не льстит. Книга выходит из под нашего контроля — чистая реальность — и мы ничего не можем сделать. Только рассердиться на последнюю страницу.

🍂

— А ты что, разучилась?

Июль стремительно разводит руки в стороны и улыбается. Велосипед катится по дачной дороге, и под его колёсами шуршит мелкий камень.

— Навык растеряла, — я пытаюсь отпустить руки, но велосипед тут же обидчиво виляет в сторону, и я быстро перехватываю руль. — Потренироваться надо.

Серая, исчерченная каменистой крапинкой дорога сменяется пыльной песочной. Вдоль неё рассыпается розовый клевер, яркие треугольники иван-да-марьи, пахучая таволга. Июль тормозит у шаткой сторожки и спрыгивает на землю.

— Воздух гудит.
— Это провода, — я щурюсь и киваю на тонкие черные полосы в небе.
Июль сердито толкает ногой подножку, и велосипед послушно замирает у изгороди.
— Пойдём.

Над жёлто-зелёными волнами поля воздух кажется особенно жарким. Мы доходим до скамейки, спрятанной в холодной берёзовой тени.

— Чур, я чёрными.
— Нет, моя очередь.
— Зануда.

Шахматная доска деревянная, но лёгкая. Я шумно вдыхаю: играю всё ещё плохо.

— Не защищайся. Ты со всех сторон короля обставила и сидишь. Нападай. Перестань всё время защищаться… — Июль кивает на доску, потом чуть усмехается и поднимает на меня глаза: — Ты и в жизни так делаешь.
— Чего?
— А разве нет? Конь на G-5… — он переставляет фигуры и быстро хмурится, мгновенно продумывая следующий ход.
— Это очередная лекция о том, что надо перестать бояться быть уязвимой?
— А толку. Один воздух сотрясаю. Коня на H-5
— Хватит подсказывать… — я растерянно смотрю на доску. — Я об этом говорила с психологом. Это всё из-за контроля.
— Из-за контроля?
— Ага. Ну, из-за того, что я пытаюсь всё контролировать. Отсюда такой страх оказаться слабой или уязвимой. Потому что это значит…
— Потерять этот контроль.
— Именно.
— А что будет, если ты его потеряешь?

Я пожимаю плечами. Поднимаю глаза на свет, проходящий тёплыми вспышками сквозь листья. Он нагревает кожу, как сквозь волшебное решето. Я вздыхаю и снова смотрю на доску.

— Шах… — Июль усмехается. — И мат.
— Вот этого и боюсь.

Я медленно берусь пальцами за короля и кладу его на бок.

#месяцы@soobshnitsa

«Любовь — это междометие».

(с) мы с Настей поняли на диване.

P. S. в хосписе.
P. P. S. на работе.

двадцать три
(к куску элегии рыжего)

Закрой глаза — мне тоже было двадцать три:
и верь словам, я как-то продержалась
в сырые ноябри и злые декабри.
(Хотелось выть, но как-то удержалась
и написала новые стихи).
И ты не плачь. Закрой руками уши
и песни про конец и про штрихи
по кругу мысленно опять послушай.
Я расскажу тебе, когда согреюсь,
как трудно боль стограммную глотать
и что я (всё-таки) опять надеюсь
немного лучше и взрослее стать.
Не уходи. Читай на память Бродского,
по лужам звонко и отчаянно шагай
и на вопросы (даже идиотские)
внимания совсем не обращай.
Пускай в России расстаются навсегда,
я всё же обернусь — вот так, по-человечьи,
и мы тогда заменим «никогда»
на доброе и смелое «до встречи».

— напечатано в ночной дороге.

#моистихи@soobshnitsa

я вернусь?

Мимо старого сельского дома
Шагом детским, неловким пройду,
Старой пристани сваи найду
Под гуденье седого парома.

Там, в деревне, девчонки-колдуньи
Мне кольчугу из пижмы сплетут,
Под напутственный плач соберут
Мне аптечку у старой ведуньи.

На немытой, бессовестной родине
Много лет меня будут ждать.
И в ночи кипятком заливать
Горько-сладкие листья смородины.

Где-то скрипнет калитки крыло,
У икон затеплеет свеча:
Кто-то будет, молитву шепча,
Всё же ждать, похоронке назло.

Ждать меня, безымянное тело
Среди сотен израненных тел.
Кто-то скажет: ракетный обстрел.
Я скажу, что не помню обстрела.

И однажды на старом причале
Загудит деревенский паром,
И в свой старый, измученный дом
Я вернусь. Ведь меня очень ждали.

— в блокноте после сериала.

#моистихи@soobshnitsa

камушки.

Не все потери очевидны. С ними
Справляться, кажется, ещё сложней,
Когда другим они не кажутся большими —
Всего лишь нотами растерянных камней.

Слова из этой песни, спетой хором,
Останутся бемолями. А ты
Заполнишь странным и пронзительным минором
Пять линий параллельной пустоты.

Сентиментально (и немного глупо)
Писать о каждой из таких потерь.
Поёт о камушках за стенкой группа,
И ты устало закрываешь дверь.

Всё дело в сердце. Здесь когда-то
Свободным было место. А теперь
Оно пугливо (и немного виновато)
Хранит покой неочевидных всех потерь.

— короче, опять в блокноте.

#моистихи@soobshnitsa

цветы.

Я в сигаретную пустую пачку
Кладу июньские несмелые цветы.
Желтеют головы куриной слепоты,
Горит жарок — речная сибирячка.

В палату вечером я принесу букет
И положу тебе на одеяло.
И мы забудем, что осталось мало
Дышать цветами. Что надежды нет.

Когда заснёшь ты, не прийдя в сознание,
И я заплачу, твою руку сжав,
Среди нетронутых высоких трав
Замрут цветы в задумчивом молчании.

— из написанного в блокноте.
в машине.

#моистихи@soobshnitsa

У него на Мадагаскаре будет дом,
А я засну в седой хрущёвке.
Пойду к автобусу пешком,
А он — к шикарной марке на Рублёвке.

Он будет осьминогов запивать
Колючим, радостным игристым.
Под балдахином (чистым и душистым)
Рассвет рад тёплым островом встречать.

Я буду пить разбавленное пиво
Со вкусом вишни в баре на Тверской.
И ждать открытия метро сонливо,
Скучая пальцем в ленте новостной.

Он будет забывать, как пахнет в мае
Курчавая, тяжёлая сирень.
И как в негромком и пустом трамвае
С вокзала люди начинают день.

Но как-то раз (на чьей-то даче)
Мы сядем на промокшее крыльцо,
И поцелую я (немного по-ребячьи)
Его родное и печальное лицо.

— из написанного от скуки. в тетради. на диване

#моистихи@soobshnitsa

Я написал тебе стихи.
О том, что кончилась война.
О том, как улицы тихи.
О том, что смерть побеждена.

О том, что каждый человек
Свободен, равен и терпим.
О гонке горных, смелых рек.
О звёздности далёких зим.

О том, что больше тюрем нет.
И танков, и солдат.
И что в глазах — один рассвет.
А в сердце — огненный закат.

О том, что ты ещё жива.
И бог вернулся в мир.
И три кудесника-волхва
Опять несут с востока пир.

Пишу, пишу, а толку нет.
Ведь возмутился как-то Боря:
Роман окончен. Десять лет.
А в мире только больше горя.

И всё же кистью и пером,
С гитарой, соло и дуэтом,
Но драться с настоящим злом
Способны лишь одни поэты.

— июньское. не в блокноте.
#моистихи@soobshnitsa

— Я всё испортила.
⠀
Щёлк. Мягкий огонёк зажигалки вспыхивал в сумерках, размывая теплом маленький круг света. Щёлк. Щёлк. Я как-то печально и отупело смотрела на край чужой зажигалки. Дедушкино пальто промокло насквозь и теперь казалось особенно тяжёлым. Июнь не знал, что сказать. Чересчур несчастный был у меня вид.
⠀
— Ты извинилась. Много раз. Искренне.
— Угу.
⠀
Дождь лил тихо, как будто кто-то выключил звук. Я сидела на пустой дороге, чуть дальше светового квадрата от фонаря. Июнь — на несколько шагов впереди. Смотрел на меня со смесью жалости и непонимания. Мне почему-то казалось, даже злости.
⠀
— Ты всё уже сказала. И о том, что для тебя важно, что он сделал для тебя. И…
— Я. Полная. Дура.
⠀
Между словами тихо щёлкала зажигалка.
⠀
— Да, иногда ты ведёшь себя глупо. Мы все делаем ошибки.
— Почему-то я чаще других.
— Кто-то это считает?
— Не знаю, просто… Понимаешь, я как будто не умею вовремя остановиться. Двигаюсь по инерции, не думаю о последствиях. И это движение, оно же… Я его не контролирую. В итоге врезаюсь. И от этого больно. А сейчас… Сейчас мне просто ужасно стыдно. Ужасно. Как будто я сломала что-то, что и так было очень хрупким. И ничего не поправить.
— Знаешь, я мало что понимаю в этой жизни. Я вообще самый младший месяц. Да, тебе сейчас плохо, я вижу, но… не драматизируй, что ли. Ты сделала, что могла. Сказала, что тебе жаль. Показала, что ты ценишь шаги навстречу. Извинилась. В дружбе не бывает всё идеально. Я бы сказал только…
⠀
Июнь замялся. Шагнул ближе, и оказался в центре жёлтого квадрата — светлые волосы вспыхнули тонким золотом, и в пригородной темноте как будто зажглось маленькое солнце. Я перестала плакать и подняла голову.
⠀
— Я бы сказал только, что всё будет хорошо. Не сейчас. Но обязательно будет. Да, люди бывают глупыми и неловкими, принимают много дурацких решений и вообще часто ведут себя, как настоящие идиоты. Так уж они устроены. Просто однажды ты поймёшь, что такие чувства — это не про слабость, а про силу. И однажды научишься.
— Чему?

Июнь улыбнулся. На его лице больше не было ни злости, ни разочарования. Он пожал плечами и тихо ответил:

— Любить.