(начало в предыдущем посте)
Так зачем мне это? Затем, что так текст начинает играть дополнительными красками. Да, каждый «вчитывает», или находит в тексте что-то свое, и именно так складывается его «нравится» или «не нравится». Но мне как «исследователю» этого недостаточно.
При этом я не намереваюсь узнать, что на самом деле хотел сказать автор — этого как раз он и сам не знает. Мне же важно, при каких обстоятельствах был текст написан, зачем или почему. Да, писатель всегда будет говорить, что «так само получилось» — ну так не надо художника спрашивать, как это у него вышло! Спросите у него про то, как он в детстве на дачу к бабке ездил, или как у него прошло первое в жизни свидание. В критике, как и в филологии, когда анализируешь книгу, не принято заглядываться на автора и его биографию — и об этом даже до сих пор спорят на литературных премиях. Это как бы такой моветон — поиск истоков текста в биографии автора.
Но почему??? А что, Булгакова с его «Мастером» мы уже забыли? И вообще — ведь это очень широкая тема, а не только пресловутое «у Пелевина все в грибных трипах, значит, и он ширяется». Тут есть еще один показательный пример. Владимир Сорокин уж точно не похож на того, кто хочет зарубить всех топором, как главный герой в его книге «Роман» (и во всей вообще ранней прозе). «Белоручка. Барин» — так когда-то назвал его Данилкин в одном эссе.
Да, барин чистой воды. Ну, во-первых, это же и хорошо — разве не интересно понять, как такое у Сорокина могло «родиться»? А во-вторых, вот вам одно воспоминание, которое Сорокин приводил в каком-то да-авнем интервью, когда его спросили: почему вообще вас так тянет на эту необоснованную жестокость? (я это интервью сейчас даже не найду, но оно у него на сайте есть).
Значит, Сорокин вспоминает (правда это или нет, пусть будет на его совести; но я это когда-нибудь выясню), что в детстве был где-то то ли на курорте, то ли на даче: лето, тепло, и он стоит под яблоней или абрикосом, буквально срывая руками плоды. Благодать. Вместе с этим из-за забора, из соседского дома, доносятся крики, и Сорокин со временем понимает, что там, дома, хозяин орет на своего престарелого отца и лупит его через каждое слово. Отец только и успевает повторять: «За что?!»
Вот эта странная, нелогичная, какая-то нереальная близость прекрасного (тепло, фрукты, тенистые деревья) и ужасного (сын без видимой причины издевается над немощным родителем) впечатлила будущего писателя, он это запомнил на всю жизнь. А я, критик, значит, почему-то должен этот факт поскорее забыть и при анализе авторских рассказов выдумать какую-то совершенно другую, но более содержательную концепцию.
В общем, давайте, конечно, отделять героя от автора. Но не будем делать вид, что текст из всемирного энергетического заряда рождается. Да, Сорокин категорически не ассоциируется со своими жесткими ранними произведениями. А вот Сальников очень даже вписывается в образность и «Петровых», и «Отдела». Ну и кто из них исключение?
Так зачем мне это? Затем, что так текст начинает играть дополнительными красками. Да, каждый «вчитывает», или находит в тексте что-то свое, и именно так складывается его «нравится» или «не нравится». Но мне как «исследователю» этого недостаточно.
При этом я не намереваюсь узнать, что на самом деле хотел сказать автор — этого как раз он и сам не знает. Мне же важно, при каких обстоятельствах был текст написан, зачем или почему. Да, писатель всегда будет говорить, что «так само получилось» — ну так не надо художника спрашивать, как это у него вышло! Спросите у него про то, как он в детстве на дачу к бабке ездил, или как у него прошло первое в жизни свидание. В критике, как и в филологии, когда анализируешь книгу, не принято заглядываться на автора и его биографию — и об этом даже до сих пор спорят на литературных премиях. Это как бы такой моветон — поиск истоков текста в биографии автора.
Но почему??? А что, Булгакова с его «Мастером» мы уже забыли? И вообще — ведь это очень широкая тема, а не только пресловутое «у Пелевина все в грибных трипах, значит, и он ширяется». Тут есть еще один показательный пример. Владимир Сорокин уж точно не похож на того, кто хочет зарубить всех топором, как главный герой в его книге «Роман» (и во всей вообще ранней прозе). «Белоручка. Барин» — так когда-то назвал его Данилкин в одном эссе.
Да, барин чистой воды. Ну, во-первых, это же и хорошо — разве не интересно понять, как такое у Сорокина могло «родиться»? А во-вторых, вот вам одно воспоминание, которое Сорокин приводил в каком-то да-авнем интервью, когда его спросили: почему вообще вас так тянет на эту необоснованную жестокость? (я это интервью сейчас даже не найду, но оно у него на сайте есть).
Значит, Сорокин вспоминает (правда это или нет, пусть будет на его совести; но я это когда-нибудь выясню), что в детстве был где-то то ли на курорте, то ли на даче: лето, тепло, и он стоит под яблоней или абрикосом, буквально срывая руками плоды. Благодать. Вместе с этим из-за забора, из соседского дома, доносятся крики, и Сорокин со временем понимает, что там, дома, хозяин орет на своего престарелого отца и лупит его через каждое слово. Отец только и успевает повторять: «За что?!»
Вот эта странная, нелогичная, какая-то нереальная близость прекрасного (тепло, фрукты, тенистые деревья) и ужасного (сын без видимой причины издевается над немощным родителем) впечатлила будущего писателя, он это запомнил на всю жизнь. А я, критик, значит, почему-то должен этот факт поскорее забыть и при анализе авторских рассказов выдумать какую-то совершенно другую, но более содержательную концепцию.
В общем, давайте, конечно, отделять героя от автора. Но не будем делать вид, что текст из всемирного энергетического заряда рождается. Да, Сорокин категорически не ассоциируется со своими жесткими ранними произведениями. А вот Сальников очень даже вписывается в образность и «Петровых», и «Отдела». Ну и кто из них исключение?