Сталин сегодня – это Ленин вчера. Когда говорят, что народ соскучился по жесткой руке, что Сталин лидирует в соцопросах как самый эффективный лидер, то нужно понимать, что мы имеем дело скорее с проекцией мифа, чем с реальным персонажем. Власть же просто эксплуатирует популярность фигуры, попутно выправляя образ в нужном ключе. Неосталинизм сегодня – это смесь из разных эпохальных событий, где основной темой идет величие государства. Ему приписываются черты всех сильных вождей, когда-либо управлявших этой территорией, от Рюрика и Чингисхана до Петра I и даже постсталинского руководства. У коммунистов – свой Сталин, который никого не репрессировал, боролся с коррупционерами и строил инфраструктуру. У государственников – свой, который любил историю, читал трактаты о войне и лихо командовал войсками. У технократов – свой, эффективный менеджер и весельчак, аппаратчик, который сумел добиться невиданных политических успехов.
Переименование Волгограда в Сталинград – это, конечно, отвлечение внимание от понятно каких событий. Два года назад с таким же надрывом мы обсуждали установку памятника на Лубянке, то ли Дзержинскому, то ли Александру Невскому. Результаты таких споров в целом понятны. И пока не разыграна главная карта – вынос тела Ленина из мавзолея, можно считать, что дела в стране не так уж плохи. Вообще, тот факт, что от настоящего и будущего нас отвлекают в основном историзмами, говорит о том, что спор об образе будущего гораздо менее продуктивен, чем извечные баталии за право распоряжаться прошлым. Некоторые еще удивляются, почему у нас архивы времен гражданской войны и ВОВ до сих пор не рассекречены. В основном потому, что прошлое для нас во многом актуальнее настоящего, в котором мало что интересного происходит.
Сталин, как некая идентичность, давно стал коллективным мифом. В СССР таким мифом был 53-летний «дедушка Ленин» с кудрявой головой, в РФ им стал Сталин. Неосталинизм стал одной из первых практик отечественного метамодерна, который начал конструировать реальность вокруг лакун незавершенного советского исторического процесса. Недостроенная история, как и государственность, во многом легли в основу современной системы, изменчивой как Протей. Потому нерв общественного внимания до сих пор прикован к событиям прошлого, которые в отсутствии внятной исторической оценки, до сих пор мыслятся как настоящее. В конце концов, даже ВОВ вошла в современный дискурс в том виде, что она еще не окончена и даже в самом разгаре.
Переименование Волгограда в Сталинград – это, конечно, отвлечение внимание от понятно каких событий. Два года назад с таким же надрывом мы обсуждали установку памятника на Лубянке, то ли Дзержинскому, то ли Александру Невскому. Результаты таких споров в целом понятны. И пока не разыграна главная карта – вынос тела Ленина из мавзолея, можно считать, что дела в стране не так уж плохи. Вообще, тот факт, что от настоящего и будущего нас отвлекают в основном историзмами, говорит о том, что спор об образе будущего гораздо менее продуктивен, чем извечные баталии за право распоряжаться прошлым. Некоторые еще удивляются, почему у нас архивы времен гражданской войны и ВОВ до сих пор не рассекречены. В основном потому, что прошлое для нас во многом актуальнее настоящего, в котором мало что интересного происходит.
Сталин, как некая идентичность, давно стал коллективным мифом. В СССР таким мифом был 53-летний «дедушка Ленин» с кудрявой головой, в РФ им стал Сталин. Неосталинизм стал одной из первых практик отечественного метамодерна, который начал конструировать реальность вокруг лакун незавершенного советского исторического процесса. Недостроенная история, как и государственность, во многом легли в основу современной системы, изменчивой как Протей. Потому нерв общественного внимания до сих пор прикован к событиям прошлого, которые в отсутствии внятной исторической оценки, до сих пор мыслятся как настоящее. В конце концов, даже ВОВ вошла в современный дискурс в том виде, что она еще не окончена и даже в самом разгаре.