Архаика не модернизируется. Иранский режим в любом случае малоперспективен, так как не способен к обновлению или перезагрузке. Когда-то молодая и дерзкая исламская революция, как некогда и советская, превратилась в реакцию удерживающих власть стареющих фанатиков и алчных стражей. О возвращении к ее духу давно и речи не идет, а обращение к имперскому мифу или к мессианскому ожиданию – это не пробуждение, а усталость, попытка заменить внешним мифом личную ответственность.
Когда-то ислам был живым нервом справедливости. Но традиция существует не на словах, а в сознании. Если сознание оторвалось от нее, люди стали воспроизводить слова и речи, но не понимать их, традиция превращается в декорацию. Любая перезагрузка в таких случаях может быть воспроизведена только как ритуал, без внутреннего события. Как говорил Мераб Мамардашвили, любое бездумное повторение – это форма сна.
Человеческое сознание в таких сообществах подменено ролью, а роль всегда деградирует и только личное усилие может удерживать человека от распада. Но и дух не просыпается по приказу, а возникает в точке, где человек принимает ответственность за свою мысль. Никакая исламская мобилизация не заменит этой работы. Как и ожидание спасителя, заставляет многих отказаться от собственного усилия. Человек переносит центр ответственности в будущее, в миф, в какую-то метафизику, но зрелость нации начинается там, где она перестает ждать и начинает понимать.
Неспособность к рефлексии – еще один показатель низкой жизнеспособности иранской элиты. Если общество хочет войти в современность через усиление сакральной вертикали, через героизацию прошлого, через метафизику ислама, оно усиливает форму, внутри которой сознание остаётся пассивным. Архаика может существовать в современности только как предмет понимания, а не как программа действия. Как только она становится политическим проектом, она начинает разлагаться. Потому что миф, помещённый в пространство управления, неизбежно превращается в инструмент.
Режимы, основанные на сакрализации власти, обречены не потому, что им противостоит внешний враг. Они обречены потому, что не могут бесконечно удерживать сознание в состоянии мобилизации. Человек устает жить в режиме символа. Он либо начинает думать, либо впадает в цинизм. И если кто-то говорит о возвращении к религиозной архаике, то это означает, что он сам чувствует исчерпанность существующей формы.
Современность же начинается не с мессианского ожидания, а с внутреннего усилия быть человеком без посредничества мифа, без ссылки на судьбу, без апелляции к сакральной необходимости. И если этого усилия нет, никакая «перезагрузка» не спасёт форму. Поэтому современный Иран, скорее всего, начнется со слома старой системы и неизбежной новой революции, студенческих протестов, которая еще непонятно кого приведет к власти. Ведь революция без проекта, ка это было хотя бы у большевиков, может поднять наверх кого угодно.
Когда-то ислам был живым нервом справедливости. Но традиция существует не на словах, а в сознании. Если сознание оторвалось от нее, люди стали воспроизводить слова и речи, но не понимать их, традиция превращается в декорацию. Любая перезагрузка в таких случаях может быть воспроизведена только как ритуал, без внутреннего события. Как говорил Мераб Мамардашвили, любое бездумное повторение – это форма сна.
Человеческое сознание в таких сообществах подменено ролью, а роль всегда деградирует и только личное усилие может удерживать человека от распада. Но и дух не просыпается по приказу, а возникает в точке, где человек принимает ответственность за свою мысль. Никакая исламская мобилизация не заменит этой работы. Как и ожидание спасителя, заставляет многих отказаться от собственного усилия. Человек переносит центр ответственности в будущее, в миф, в какую-то метафизику, но зрелость нации начинается там, где она перестает ждать и начинает понимать.
Неспособность к рефлексии – еще один показатель низкой жизнеспособности иранской элиты. Если общество хочет войти в современность через усиление сакральной вертикали, через героизацию прошлого, через метафизику ислама, оно усиливает форму, внутри которой сознание остаётся пассивным. Архаика может существовать в современности только как предмет понимания, а не как программа действия. Как только она становится политическим проектом, она начинает разлагаться. Потому что миф, помещённый в пространство управления, неизбежно превращается в инструмент.
Режимы, основанные на сакрализации власти, обречены не потому, что им противостоит внешний враг. Они обречены потому, что не могут бесконечно удерживать сознание в состоянии мобилизации. Человек устает жить в режиме символа. Он либо начинает думать, либо впадает в цинизм. И если кто-то говорит о возвращении к религиозной архаике, то это означает, что он сам чувствует исчерпанность существующей формы.
Современность же начинается не с мессианского ожидания, а с внутреннего усилия быть человеком без посредничества мифа, без ссылки на судьбу, без апелляции к сакральной необходимости. И если этого усилия нет, никакая «перезагрузка» не спасёт форму. Поэтому современный Иран, скорее всего, начнется со слома старой системы и неизбежной новой революции, студенческих протестов, которая еще непонятно кого приведет к власти. Ведь революция без проекта, ка это было хотя бы у большевиков, может поднять наверх кого угодно.