Этюд #58
На белой скатерти стояли три бутылки вина. Две из них были пустые, с бледно-розовыми потеками на этикетках с птицами, третья, точно такая же, покорно ждала вскрытия. Официанты их не трогали, потому что знали, что Василий этого не любит: еду приносили и и иногда уносили, а бутылки так и стояли в своем углу. В них измерялось время беседы, словно в песочных часах.
Весь разговор Дима смотрел то на эти три бутылки, то на собственный пустеющий бокал, чтобы сохранить ощущение нормальности, потому что в Василии ничего нормального было. Он был гигантом, человеком-пароходом, глыбой; как говорят американцы, больше, чем сама жизнь. Некоторые фразы он произносил с таким оттенком окончательности, будто диктовал скульптору, что выбить на памятнике.
Бутылки с полевыми итальянскими птичками на его фоне выглядели игрушечными, словно для кукольного домика. В этом была суть Василия; само его существование меняло масштаб реальности: когда он находился рядом с другими людьми, не он выглядел большим, а они выглядели пигмеями. Для таких гигантов, наверное, и строили Петербург, чрезмерно просторный для обычного человека.
Напишите про что-то совершенно обычное. При этом нужно оправдать этот рассказ для читателя, объяснить любым способом, почему он важен.
На белой скатерти стояли три бутылки вина. Две из них были пустые, с бледно-розовыми потеками на этикетках с птицами, третья, точно такая же, покорно ждала вскрытия. Официанты их не трогали, потому что знали, что Василий этого не любит: еду приносили и и иногда уносили, а бутылки так и стояли в своем углу. В них измерялось время беседы, словно в песочных часах.
Весь разговор Дима смотрел то на эти три бутылки, то на собственный пустеющий бокал, чтобы сохранить ощущение нормальности, потому что в Василии ничего нормального было. Он был гигантом, человеком-пароходом, глыбой; как говорят американцы, больше, чем сама жизнь. Некоторые фразы он произносил с таким оттенком окончательности, будто диктовал скульптору, что выбить на памятнике.
Бутылки с полевыми итальянскими птичками на его фоне выглядели игрушечными, словно для кукольного домика. В этом была суть Василия; само его существование меняло масштаб реальности: когда он находился рядом с другими людьми, не он выглядел большим, а они выглядели пигмеями. Для таких гигантов, наверное, и строили Петербург, чрезмерно просторный для обычного человека.