Не знаю, кто укусил Кристофера Нолана, но решил он сделать из Одиссея гуманиста, преисполненного чувством вины.

Не желающего возвращаться домой, потому что он «сжег весь мир».

И пальцем не трогающего ни одного мирного жителя Трои, пока его армия перерезает глотки всему живому и сжигает дома.

Рефлексирующего, не превращенного в свинью, осознанного благоразумного разбойника.

Едва ли Одиссей Гомера был близок к тому, чтобы исповедоваться перед Афиной – тот тщеславный ублюдок гордился победой, упивался превосходством, не желал возвращаться домой не потому что предал все человеческое, а потому что вообразил что выше всех богов – и не мог остановиться. Последнее, на что способен гомеровский Одиссей – это на оспаривание праведности своего пути.

Но Мэтт Дэймон слишком преисполнен обаянием, чтобы сыграть гомеровского злодея. Поэтому он, предав законы Зевса, играет последнюю надежду на то, чтобы эти законы восстановить.

Вероятно, это тот Одиссей, о котором мечтает Нолан. Вероятно, он хотел бы, чтобы Одиссей мог остановиться. Вероятно, он хотел бы какого-то другого, вовсе не языческого, а скорее христианского Одиссея, и вот такой его образ – это отчаянная попытка Нолана увидеть свет в мире, где все превращены в свиней.

Что-то зацепило меня в этом образе – и не отпускает. Что-то в нем есть недосказанное, несформулированное. Бесконечно грустное – потому что нереальное, потому что ни один Одиссей, на самом деле, не раскаялся.

А так, хороший фильм. Далеко не лучший фильм Нолана – но хороший. У Одиссея сын – Человек-паук (номинируйте Тома Холланда на Оскар за фразу “come on, dad”). Зендея слегка комична в роли ПТСР Мэтта Дэймона aka Афины – она будто снимается в «Дюне». Остров Шарлиз Терон, как и она сама, находится в рекламе ее духов. Ударение, конечно же, на второй слог.

Но в целом все это не так важно, потому что вся эта длинная и дорогая картина – лишь визуальная метафора. Лишь способ поговорить о сегодняшнем дне. Лишь способ сказать «вспомните, что у вас есть семья».

Каким-то отчаянием пахнет текст перед титрами: про то, что ни в одни времена никто не выучит ошибок Одиссея.

Как будто Нолан сам вдруг понял, что нарисовал сказку. Может, не такую, какой ее рисовал Гомер – но тоже сказку. Можно задавать вопросы к обеим, но сложно не расслышать крик боли.

«Что непонятного в боли?» – спрашивает Одиссея подружка Человека-паука, когда тот обвиняет ее в том, что богов сложно понять.

Риторический вопрос. Ведь все понятно.

Но то ли свет так падает, то ли музыка так играет, то ли за жену обидно – а Одиссей почему-то все равно чудится героем, и, не смотря на впаренное ему Кристофером Ноланом раскаяние, он завершает праведным гневом и праведной местью – и это отмщение глорифицируется, оно сюжетно играет роль искупления – картина оспаривает мясорубку за чужие земли и торговые пути, но лицензия на убийство за семью и дом неприкосновенна.

Хотя, «что непонятного в крови»? «Что непонятного в громе»? «Что непонятного в улыбке ребенка»?

Я не могу отделаться от ощущения, что Кристофер Нолан периодически переходил в этом кино на повествование от первого лица.